Навигация

Главная страница

Библиография

Тематика публикаций:

» Историография
» Теория и методология истории
» История общественной мысли
» Церковная история
» Монографии, книги, брошюры

Историческая энциклопедия

Источники

Полезная информация

Выписки и комментарии

Критические заметки

Записки, письма, дневники

Биографии и воспоминания

Аннотации

Обратная связь

Поиск по сайту


Статьи

Главная » Статьи » Тематика » Историография

Филатов Тимур Валентинович и Ипполитов Георгий Михайлович о методологии истории. Обоснованы ли выводы? Часть I.

В 2016 г. в свет вышла рецензия Т.В. Филатова и Г.М. Ипполитова на нашу монографию "Методология истории: академизм и постмодернизм"[1], в которой поднимаются некоторые проблемы методологии исторического познания, обсуждаемые профессиональными историками в последние 15-20 лет. Авторы рецензии являются специалистами в разных областях познания (философия и история). Вместе с тем, как авторы рецензии, они отстаивают примерно одинаковые методологические позиции, обнаруживающие определенные симпатии к постмодернизму, на что они, естественно, имеют полное право.

Однако нужно учитывать тот факт, что в российской исторической науке сложилась давняя традиция - провозглашать какие-то теоретические положения, которые или вообще не реализуются в исследовательской практике историка, провозгласившего эти положения, или если и реализуются, то в незначительной мере. Достаточно назвать Ивана Васильевича Лучицкого - корифея дореволюционной медиевистики, считавшего себя приверженцем позитивизма О. Конта. Собрав огромное количество уникальных фактов во французских провинциальных архивах, он дал миру блестящее, до сих пор не устаревшее, исследование первоначального этапа религиозных войн во Франции XVI века [2]. Если внимательно изучить эти работы И.В. Лучицкого, то выяснится - они никак не укладываются в догмы О. Конта. Вот почему в советской историографии так и не смогли окончательно определиться - к какому направлению исторической науки относилось научное творчество данного историка [3]. Это говорит о том, что причисляя того или иного исследователя к какому-то направлению, нужно иметь ввиду, что любая классификация такого рода изначально условна, относительна. Теперь перейдем к существу поднятых в рецензии проблем.

Т.В. Филатов и Г.М. Ипполитов правы, когда утверждают, что «у философии своя методология, у истории - своя» [4]. Но при этом полезно сделать существенную оговорку: данное утверждение будет обоснованным, если иметь ввиду методологии частных наук. Однако не надо забывать о том, что частные методологии возникли не на пустом месте и стали одним из результатов многолетнего развития общего методологического знания.

Авторы рецензии не совсем точно трактуют наше понимание проблемы академического знания. Они считают, что наш вариант "научного знания" сводится к "верификации" [5]. Однако под верификацией мы имели ввиду экспертную проверку полученного знания на достоверность в рамках того или иного сообщества профессиональных исследователей с учетом критериев достоверности, разработанных в этом сообществе. Из контекста рецензируемой монографии это достаточно ясно видно. Рецензия Т.В. Филатова и Г.М. Ипполитова и есть одна из форм экспертной проверки на достоверность информации, изложенной нами в анализируемом труде. Данная экспертная оценка отражает требования к достоверности знаний, принятые в сообществе профессиональных исследователей, частью которого являются Т.В. Филатов и Г.М. Ипполитов. Вот почему можно полагать, что наша концепция академизма постепенно перестает быть академическим знанием-мнением. Именно с учетом экспертной оценки авторов рецензии, мы отказались в обновленном варианте монографии, например, от использования термина "верификация" ввиду его многозначности, и используем термин "академическая экспертиза" [6]. В дальнейшем, вероятно, могут появиться и другие полезные для совершенствования концепции академизма суждения и рекомендации.

Т.В. Филатов и Г.М. Ипполитов не совсем точно передают суть нашего понимания отличий академизма от релятивизма [7]. Признание относительности всякого знания (в т.ч. и академического) не тождественно релятивизму с его "равноправием" всех точек зрения на одну и ту же проблему. Концепция академизма отрицает необходимость признания такого "равноправия". Мало того, академизм всячески подчеркивает: необходимость конкурирования разных точек зрения на одну и ту же проблему; плодотворность критики и скептицизма в борьбе мнений и концепций, разных научных школ; готовность ученых к постоянному доказыванию и "передоказыванию" результатов проведенного исследования.

Ученый, используя академические процедуры исследования, добивается большей достоверности полученного знания по сравнению прежде всего с обыденным и эзотерическим знанием. Об этом тоже достаточно четко сказано в рецензируемой монографии. Кроме того, в этом труде охарактеризованы противоположность академического исторического знания и знания поисково-любительского, показана нежелательность вторжения в область исследования истории представителей т.н. познавательных сообществ.

Академизм не приемлет релятивистского утверждения о том, что "вещи существуют лишь в отношении к воспринимающему их субъекту" [8]. Наоборот, концепция академизма признает существование объективной реальности, фрагменты которой исследуют ученые. Кроме того, академизм, в отличие от релятивизма, признает преемственность в развитии знания ["предшествующие образцы", сохранение положительного (т.е. не опровергнутого в ходе уточнения) содержания преодолеваемой ступени доказанного академического знания]. Следование релятивизму в конечном счете может привести к агностицизму. Следование же академизму позволяет ученым постепенно познавать фрагменты окружающего мира путем создания и систематического уточнения академических реконструкций этих фрагментов, за счет постоянного совершенствования критериев достоверности полученного знания в ходе борьбы мнений, идей, представляемых разными сообществами ученых. Таким образом, по своему содержанию академизм и релятивизм - это разные концепции. Релятивизм не тождественен релятивности (Е.А. Мамчур). Академизму присуща релятивность, но не релятивизм.

Т.В. Филатов и Г.М. Ипполитов выступают против "конвенционального" "характера альтернативы постмодернистской методологии истории" [9]. Но конвенциональный характер экспертизы на достоверность того или иного знания широко распространен прежде всего в академической среде: защиты работ в диссертационных советах (ранее называвшихся "специализированные", в них защитили свои диссертации многие из ныне действующих исследователей); выработка суждений конвенционального характера профессиональными исследователями, входящими в различного рода научно-технические советы при органах государственного управления; коллективные экспертные оценки при присуждении престижных премий в различных областях фундаментальной науки и т.д. Все эти экспертные сообщества используют критерии достоверности, выработанные в их среде. Вот почему и возникает разнообразие точек зрения на одну и ту же проблему. Что касается "профанов" и "неспециалистов", о которых пишут Т.В. Филатов и Г.М. Ипполитов, то они могут верить, а могут и не верить в то, что утверждают ученые. Это их право - на то они профаны и неспециалисты.

Авторы рецензии используют понятие "концептуальная мутация", смысл которой "в отклонении от "правильного" воспроизведения соответствующих смыслов, генерируемых в сознании философа в процессе авторского осмысления оригинальных текстов"[10]. Видимо, и В.В. Миронов во вступительной статье к «Словарю философских терминов», изданному к 250-летию МГУ им. М.В. Ломоносова, имел ввиду именно эти "мутации", когда писал, что «философ ищет в тексте новые смыслы, более того, он вправе допустить такую интерпретацию (крамольную лишь с позиции историка философии), которая может даже исказить изначальный смысл текста, так как его значение сопрягается с личной рефлексией философа над сегодняшним бытием»[11]. На наш взгляд такие "революционные" утверждения не совсем корректны с академической точки зрения. Фактически "концептуальные мутации" - это еще одна разновидность "конструирования" истории (в данном случае, "искажения изначального смысла документа" под воздействием "личной рефлексии" философа). Вероятно, именно эти "мутации" являются основанием для утверждений сторонников постмодернизма о его «несомненном» «позитивном влиянии» на историческую науку[12], присутствия в нем якобы когнитивных «мобилизующих» возможностей [13].

Однако неизбежно возникают вопросы: а почему бы философу сначала не выяснить смыслы, заложенные в тексте самим автором, а уж потом упражняться в поиске "новых смыслов", "сопряженных с личной рефлексией философа над сегодняшним бытием" (скажем, в отдельной главе, которую так и назвать "Искажения изначального смысла документа (название) в ходе сопряжения с личной рефлексией философа (ФИО) над сегодняшним бытием")? зачем вообще исследователю нужно искажать изначальный смысл документа (источника)? не подменяется ли таким образом исследование с его весьма разнообразным набором методов и средств, по сути, некими конструкциями литературно-художественного плана?

Не можем мы согласиться и с мнением рецензентов о том, что "в современной отечественной историографии убедительно доказано: синергетический подход вполне приемлем в исторической науке"[14]. В подтверждение своей правоты рецензенты ссылаются на работы М.В. Сапронова, Л.И. Бородкина, А.В. Коротаева и С.Ю. Малкова, а также на статью одного из авторов рецензии - Г.М. Ипполитова. Для того, чтобы понять о чем идет речь, для примера рассмотрим взгляды М.В. Сапронова и Л.И. Бородкина.

М.В. Сапронов синергетический «принцип самоорганизации» объявляет фундаментом новой познавательной парадигмы, ядром абсолютно «всех концепций постнеклассических наук». Именно с этой парадигмой он связывает «будущее исторической науки». Но тут же уточняет, что «это самое таинственное, до конца еще не разгаданное явление». Видимо, основываясь на этой «таинственной» и «до конца не разгаданной» методологии, М.В. Сапронов пришел к весьма странному выводу о том, что тоталитаризм, Вторая мировая война, ядерное оружие, глобальная экологическая катастрофа и даже терроризм (?! – Л.К.) связаны со «слепой верой в прогресс и во всесилье человеческого разума»[15].

Кроме того, этот исследователь считает, что мало «рассматривать прошлые события с учетом конкретной обстановки, в которой они протекали», историк должен стать «их участником», «находясь внутри наблюдаемой системы и ведя диалог с ней на ее собственном языке». М.В. Сапронов солидарен с доктором исторических наук Н.Козловой, считавшей, что историк «ощущает себя непосредственно включенным в живую историческую цепь и принимает на себя ответственность за деяния предшественников и современников». «И тогда, - продолжает уверять Н.Козлова, - начинаются чудеса превращения. Тогда ненавистные «они» оказываются отцами и дедами. Становится возможным разглядеть человеческое лицо любого процесса…»[16]

Если следовать Н. Козловой, то историк должен «принимать на себя ответственность за деяния», например, палачей из НКВД в годы массовых репрессий. И как в этой ситуации М.В. Сапронов представляет себе «участие» историка в этих деяниях, да еще «находясь внутри наблюдаемой системы и ведя диалог с ней на ее собственном языке»? И какие же «чудеса превращения» должны произойти, чтобы заплечных дел мастера из сталинского НКВД вдруг превратились еще и в наших «отцов и дедов»?

После подобных теоретических «откровений» становится понятным - почему большая часть отечественных историков, как полагает М.В. Сапронов, не хочет расставаться с «устаревшими стереотипами мышления» и «следовать в ногу со временем» и «войти в грядущую эпоху с обновленным мировоззренческим багажом»[17]. В такой трактовке принцип «самоорганизации» вступает в непреодолимое противоречие с принципом историзма, - основополагающим, доказавшим свою эвристическую эффективность, принципом исторического исследования.

Но может быть, в статье Л.И. Бородкина, математика, выпускника Московского физико-технического института, кандидата технических наук, доктора исторических наук, член-корреспондента РАН, ученика и последователя И.Д. Ковальченко, мы найдем убедительные и достаточно массовые доказательства того, что "синергетический подход вполне приемлем в исторической науке". К сожалению, читая статью Л.И. Бородкина ""Порядок из хаоса": концепции синергетики в методологии исторических исследований" [18], на которую ссылаются рецензенты, ничего подобного сказать нельзя. Большая часть этой публикации посвящена анализу высказываний разных ученых о синергетике, авторскому обоснованию необходимости использования синергетики в гуманитарных исследованиях. Но почему-то крайне мало говорится о конкретных и убедительных результатах применения синергетических методологий в области исторических исследований, полученных самим Л.И. Бородкиным и его коллегам (хотя некоторые ссылки на эти работы и очень краткие аннотации в статье имеются). Эта тенденция - подменять изложение конкретных результатов в области использования синергетических методологий в конкретных исторических изысканиях, в основном, бесконечным цитированием трудов сторонников синергетики - видна и в более поздней статье Л.И. Бородкина [19]. Хотя предельно ясно, что лучший аргумент в пользу применения той или иной методологии - это показ конкретных и массовых результатов ее применения, в данном случае, в исторических исследованиях.

В то же время, нужно отдать должное Л.И. Бородкину, который обильно цитирует не только сторонников использования синергетики в историческом исследовании, но и противников такого подхода, а их немало. Основную претензию к синергетическим методологиям в исторических исследованиях очень выпукло выразил историк Е.Топольский. Говоря о синергетике он утверждал, что она "не дает для исторического анализа ничего более собрания новых терминов и метафор. Ни в коей мере она не представляет объяснений, которые были бы глубже фактографического описания"[20]. Утверждение не бесспорное, но отражающее некоторые аспекты нынешнего состояния применения синергетических методологий в исторических исследованиях.

Теперь рассмотрим, во многом показательное в плане обсуждаемых проблем, конкретное историческое исследование, в котором была предпринята попытка применения синергетического принципа "самоорганизации" к изучению такого сложного явления, как коллаборационизм периода Великой Отечественной войны 1941-1945 гг. Речь идет о монографии "Военно-политические аспекты самоорганизации российского крестьянства и власть в 1905-1945 годах", в которой ее автор А.В. Посадский провозгласил цель - «соединить традиционные исторические приемы исследования с синергетическим видением исторического процесса»[21]. Для того, чтобы представить что получилось из этого методологического симбиоза, нужно в первую очередь рассмотреть авторскую концепцию советского периода истории России, а также подходы данного исследователя к отбору исторического материала.

Так, рассуждая о причинах «антисоветских» действий части сельского населения, попавшего в зону немецкой оккупации, историк пишет: «Сложившийся к концу 1930-х гг. колхозный строй и террористический режим властвования в стране оставляли весьма не много официальных возможностей для проявления самодеятельной активности в сфере политической и военной. Это положение резко изменилось с начала войны и быстрой оккупацией огромных территорий, возникла ситуация выбора, отчасти «полоса свободы» для многих миллионов крестьян»[22].

Таким образом, данный исследователь не исторично характеризует советское государство только как террористический режим властвования, а немецко-фашистскую оккупацию как «отчасти «полосу свободы»» для миллионов советского крестьянства. («Можно полагать, что крестьяне Сиротинского района Полоцкого округа имели возможность более или менее спокойно хозяйствовать при немецкой власти», - утверждает, к примеру, А.В. Посадский[23].)

Однако данный исследователь проигнорировал существенный исторический факт - СССР к началу войны был легитимным, с точки зрения действовавшего тогда международного права, государством, и он вел Отечественную войну с внешним врагом – нацистской Германией. То есть в условиях Отечественной войны 1941-1945 гг. каждый гражданин СССР обязан был защищать свое государство с оружием в руках, не взирая на причиненные в прошлом социальные обиды. Ход войны показал, что абсолютное большинство советских граждан так и поступило - поддержало тогдашнее государство в борьбе с внешним врагом, проявило жертвенность и массовый героизм, что в конечном итоге и обеспечило победу СССР над нацистской Германией.

А.В. Посадский же, пытаясь создать свою «синергетическую» концепцию Великой Отечественной войны, фактически проигнорировал такой мощный, реально действующий в условиях любой отечественной войны фактор, как патриотизм. Но без учета этого фактора невозможно понять причин победы, как в Великой Отечественной войне, так и в другой Отечественной войне - 1812 года.

В то время, как известно, на борьбу с иностранным нашествием поднялись также все слои населения. Значительную часть русской армии составили крепостные крестьяне, которые, если следовать современной «либеральной» концепции истории, просто обязаны были вступить в союз с французами для борьбы с «крепостническим режимом властвования». Но этого не произошло. Напротив, солдаты, выходцы из крепостной русской деревни, также как и крестьяне-колхозники в годы Великой Отечественной войны 1941-1945 годы, не щадя своих жизней, обеспечили победу над внешним врагом. И глубоко были правы те русские современники, которые позднее, подобно декабристу А. Н. Муравьеву, вспоминали: "Дух патриотизма без всяких особых правительственных воззваний сам собою воспылал"[24].

Те же россияне, которые по разным причинам добровольно сотрудничали с захватчиками на временно оккупированной территории в ущерб своему Отечеству, являлись, в соответствие с современной общепринятой академической терминологией, коллаборационистами[25], которые, при любом статистическом раскладе, составляли меньшинство населения. Причем, коллаборационизм сопутствует практически всем отечественным войнам. Конечно, в каждой конкретной стране, подвергшейся агрессии, коллаборационизм проявляется по-своему, но от этого он не перестает быть коллаборационизмом, т.е. преступлением, совершенным против своего Отечества. В ситуации, когда Отечество подвергается внешнему нападению, как правило, речь идет о возможной утрате суверенитета страны, о массовой гибели мирного населения, об уничтожении материальных и культурных ценностей.

Все это тем более важно иметь в виду, когда рассуждения ведутся о таком агрессоре, как нацистская Германия, намеревавшейся физически истребить целые слои населения СССР по политическому и расовому признакам, поработить страну, установить т.н. "новый порядок". Война унесла жизни 26,6 млн граждан СССР, были разрушены 1710 городов и поселков, более 70 тыс. сел и деревень[26]. Общие потери гражданского населения СССР в Великой Отечественной войне составили 13,7 млн чел., в том числе 7,4 млн чел., преднамеренно истребленных оккупантами на захваченной территории, 4,1 млн чел. умерших и погибших из-за жестоких условий оккупационного режима, 2,1 млн чел. погибших на принудительных работах в Германии (из 5,3 млн. «остовцев»)[27].

Кроме того, нельзя игнорировать и другой существенный исторический факт - СССР, как победитель во Второй мировой войне, был одним из учредителей ООН и Международного военного трибунала над нацистскими преступниками, стал постоянным членом Совета Безопасности ООН, что подтвердило его легитимность не только как государства-участника войны с агрессором, но и как великой державы.

В этой связи, не выдерживают никакой критики политизированные рассуждения о степени "тоталитарности" государственного устройства того или иного Отечества как о причине, по которой можно оправдывать коллаборационизм как явление. Ведь коллаборационисты, выступив с оружием в руках на стороне агрессора, убивали и истязали сограждан, "вина" которых заключалась лишь в том, что они защищали свое Отечество. История ХХ века не дает убедительных свидетельств в пользу того, что в результате собственно внешней агрессии и действий коллаборационистов может быть улучшено общественное устройство той или иной страны. Наоборот, исторический опыт учит тому, что прогрессивные (т.е. в интересах основной массы населения) улучшения политической системы страны, в том числе и кардинальные, могут стать устойчивыми, легитимными, как правило, только в том случае, если они происходят без внешнего, тем более, военного вмешательства. В конечном итоге, само общество (или его большинство) должно, в ходе эволюционных или революционных преобразований, определять свое политическое будущее.

Агрессия же обычно совершается той или иной страной для удовлетворения своих, вполне конкретных политических и экономических притязаний (захват территории, сырьевых ресурсов, рынков, контроль торговых путей, политическое доминирование в том или ином регионе и т.д.). При этом, агрессор старается создать пропагандистское прикрытие для своего вторжения разговорами об "исторической справедливости", "защите прав" (религиозных, например). Попутно он стремится заполучить в союзники т.н. "пятую колонну", которая, потерпев поражение в открытой борьбе и потеряв какую-либо серьезную поддержку внутри страны, всегда готова к сотрудничеству с любым врагом своего Отечества. Одновременно агрессор обязательно декларирует, что то общество, от имени которого он выступает, является идеальным носителем чуть ли не божественных ценностей, образцом для подражания, что на практике чаще всего не только не соответствует действительности, но, наоборот, оказывается самым что ни на есть банальным информационным прикрытием весьма неприглядных явлений, происходящих внутри самой страны-агрессора.

Некоторые современные российские историки в погоне за "научной новизной", "историческими сенсациями" и своеобразно понятым "научным престижем", пытаются оправдывать коллаборационизм периода Великой Отечественной войны ссылками на жестокости сталинского режима (бытность которых, кстати, давно уже никто не ставит под сомнение. Как известно, официально «необоснованные массовые репрессии» были осуждены самим коммунистическим руководством еще в 1956 г. на ХХ съезде КПСС, т.е. спустя три года после смерти Сталина). Но стоит ли при этом замалчивать общеизвестные факты, характеризующие специфические черты исторического развития Европы кануна Великой Отечественной войны. К этому времени «просвещенная» Европа была буквально наводнена диктаторскими режимами: Гитлер в Германии, Муссолини в Италии, Франко в Испании, генерал Антониу Кармона и Салазар в Португалии, маршал Петен во Франции, генерал Метаксас в Греции, маршал Антонеску в Румынии, адмирал Хорти в Венгрии, Цанков, а затем царь Борис в Болгарии, Анте Павелич в Хорватии, Тисо в Словакии и т.д. Конечно, все эти режимы возникли не одновременно и в разных исторических условиях, отличались друг от друга. Но тенденция к установлению политических режимов именно такого типа была налицо.

Почему же произошла своего рода "диктаризация" Европы? Прежде всего, сказались катастрофические последствия Первой мировой войны, проявившиеся в повсеместных длительных экономических кризисах, в основе которых лежали огромные хозяйственные диспропорции, возникшие в военные годы. На фоне падения гражданского производства и жизненного уровня населения шло укрепление и обогащение олигархических кругов, связанных с военным производством.

Во всех воюющих странах свертывалась демократия, суживалась сфера использования рыночных рычагов регулирования экономики, уступая место государственному регулированию сферы производства и распределения, что не могло не сказаться на послевоенном развитии Европы. Тридцатые годы ХХ века, в силу целого комплекса причин, прошли под воздействием сильнейшего экономического кризиса ("Великая депрессия"). Итоги Первой мировой войны не могли удовлетворить побежденные страны, прежде всего, Германию. Началась подготовка к новой войне.

Важно подчеркнуть и другое: с помощью политологического термина "тоталитаризм" невозможно раскрыть специфику того большого числа диктаторских режимов, которые реально существовали в Европе накануне Великой Отечественной войны. Нужны иные, исторические подходы к исследованию их своеобразия, иначе "тоталитарными" могут быть объявлены практически все действовавшие тогда политические режимы, если учесть политику "демократических" государств по отношению к население своих колоний, закулисные сговоры, приводившие к новым захватам чужих территорий и, часто, гибели мирного населения (что иногда характеризуется как проявления т.н. «либеральной диктатуры»). Видимо, и сталинский режим, как один из типов диктаторского правления, нуждается в пристальном, сугубо историческом изучении. При исследовании подобного рода политических образований крайне важно выяснить - пользовались ли они массовой поддержкой населения, если да, то почему, как со временем менялся уровень этой поддержки, насколько влияли на политику того или иного политического режима иные обстоятельства (геополитическое положение страны, ее национальный состав, особенности исторического развития и т.п.).

При этом нельзя упустить из виду существенный исторический факт: мировая история вообще не знает примеров "образцовых" (главным образом, влиятельных, крупных) государств, проводивших "честную политику". Напротив, столетиями наблюдаются бесконечная череда несправедливых, захватнических войн, конфликтов, соперничество военно-политических союзов. В ходе этих войн, колониальных захватов, тайных сговоров крупные государства демонстрировали цинизм, презрение к нормам морали, жизни и благополучию других, менее сильных, народов.

С давних времен в международных отношениях действует культ силы: кто сильнее, тот и прав. Достаточно вспомнить Брестский мир (1918 г.), Мюнхенские соглашения (1938 г., яркий пример международного коллаборационизма), "спорное" применение США атомного оружия против Японии (1945 г.), вторжение советских войск в Венгрию (1956 г.), в Чехословакию (1968 г.), войну США во Вьетнаме (1965-1973 гг.).

То есть историк не может произвольно противопоставлять один политический режим другому. Не менее серьезной ошибкой было бы и их отождествление. Историк обязан руководствоваться принципом историзма, который, как известно, требует исследования прошлого с учетом конкретно-исторической обстановки, во взаимосвязи и взаимообусловленности событий, с точки зрения того, как, в силу каких причин, где и когда возникло то или иное явление, какой исторический путь оно прошло.

Так, в истории всегда особое значение имели Отечественные войны, главным содержанием которых является отражение внешнего нападения. Причем, миссия организации отпора агрессии выпадает на тот политический режим, который действует на момент вторжения агрессора. "Гармоничное сочетание демократии" и реальной способности действующего государства организовать отпор агрессору существует только в теоретической конструкции. В исторической практике Отечественные войны выигрывались (или проигрывались) разными по своему существу политическими режимами.

Напомним: развязав в сентябре 1939 года Вторую мировую войну, нацистская Германия с поразительной быстротой разгромила ряд европейских государств. Так, с Данией было покончено за одни сутки, Голландией - за пять, Югославией - за двенадцать, Бельгией - за восемнадцать, Польшей - двадцать семь, Францией – тридцать девять, Норвегией - за сорок два дня [28]. На этом фоне было бы не исторично преувеличивать временные неудачи Красной армии на первом этапе Великой Отечественной войны - слишком был силен враг, сумевший в кратчайшие сроки разгромить армии ведущих европейских держав, черпавший материальные и человеческие ресурсы почти во всей, покоренной им, Европе.

Советский же Союз, в отличие от других европейских государств, в том числе и весьма крупных, не только выстоял, но и внес поистине решающий вклад в разгром злейшего врага человечества, коим был германский нацизм. Победа СССР в Великой Отечественной войне была уникальной, имеющей и по сей день большое историческое значение.

Что же касается коллаборационизма, то опыт Второй мировой войны свидетельствует о том, что он не только не может решить хоть какой-нибудь задачи по улучшению общественного устройства страны в условиях оккупации, но, наоборот, политически и нравственно развращает население, показывая наихудшие образцы низменного, преступного поведения в период тяжелейших испытаний, которым неизбежно подвергается страна, ставшая жертвой внешней агрессии (например, "Режим Виши" во Франции). В связи с этим, сама постановка вопроса "герой или предатель?" по отношению к тому или иному коллаборационисту не корректна с научной точки зрения.

Другая ситуация складывается в том случае, когда исследователь хочет разобраться в причинах совершенного преступления – добровольного сотрудничества с агрессором - как на уровне конкретной личности, так и целых групп. Коллаборационизм (как, к примеру, и коррупция) не может быть полностью преодолен. Всегда найдутся люди, по разным причинам патологически ненавидящие не только государство, но и в целом свое Отечество (иначе трудно понять - почему коллаборационисты-каратели с оружием в руках, вместе с агрессором уничтожали в годы Великой Отечественной войны своих же сограждан, мирных жителей, которых даже предположительно нельзя отнести к каким-либо «политическим кликам», «угнетающим общество»).

При определенных обстоятельствах граждане, потенциально готовые к добровольному сотрудничеству с агрессором, становятся коллаборационистами. Одним из таких обстоятельств является уровень надежности обороны страны. Успехи (или поражения) на фронтах, а также соответствующая организация освободительного движения в тылу врага напрямую влияют на формирование коллаборационизма (т.е. он может усиливаться или ослабевать).

Необходимо иметь в виду и то, что население (особенно дети, женщины, пожилые люди), оказавшееся не по своей вине на оккупированной врагом территории, для того чтобы выжить, вынуждено было, в той или иной мере, взаимодействовать с оккупационными властями. Называть это взаимодействие «сотрудничеством» с научной точки зрения не корректно, т.к. сотрудничество предполагает «участие в общем деле», совместную работу[29]. Оккупанты же, в рамках навязывания "нового порядка", вместе с коллаборационистами насильно заставляли население выполнять свои приказы и предписания. Таким образом, вынужденное взаимодействие мирного населения с оккупационными властями (выживание в условиях оккупации) было результатом, прежде всего, военного, экономического, идеологического и психологического насилия со стороны агрессора.

Важно подчеркнуть и другое - далеко не все рядовые граждане, оказавшиеся на временно оккупированной территории, способны были на героические поступки (участие в подпольной работе, совершение актов саботажа и т.п.). И это нельзя считать преступлением против своего Отечества. Социальные же обиды, нанесенные в прошлом советским государством, прежде всего, крестьянству, являлись одним из факторов усиления коллаборационизма в годы Великой Отечественной войны. Вместе с тем, коллаборационистские формирования, оказывавшие вооруженное «содействие вермахту" (что являлось одним из самых тяжких преступных проявлений добровольного сотрудничества с оккупантами) "никогда не были массовым движением». Гитлеровцы использовали их на начальном периоде войны в качестве карателей, воюющих против партизан и мирного населения[30]. Все эти и многие другие факты должны обязательно учитываться в ходе исследования такого сложного явления, как коллаборационизм периода Великой Отечественной войны.

А.В. Посадский, игнорируя особенности Великой Отечественной войны, как войны освободительной, направленной против внешнего врага, фактически подводит читателей к выводу о том, что крестьяне, не попавшие в оккупированную немецко-фашистскими войсками «полосу», оказались в худшем положении, так как находились под гнетом «террористического режима властвования», оставлявшего им «весьма не много официальных возможностей для проявления самодеятельной активности в сфере политической и военной» и «спокойного хозяйствования».

Можно предположить, что этот историк тем самым хочет показать, что германская оккупация была меньшим злом, чем сталинский режим «властвования». Видимо, не случайно А.В. Посадский, характеризуя поведение коллаборационистов, предпочитает интенсивно использовать термин «антисоветское», а не общепринятое в исторической науке - «коллаборационистское».

То есть налицо логическая уловка[31] (в данном случае - подмена терминов), с помощью которой данный историк, видимо, пытается решить сразу две задачи:

-закамуфлировать главное содержание подобной деятельности – добровольное сотрудничество с агрессором (коллаборационизм),

-представить коллаборационизм как борьбу за социальную справедливость.

В этом же смысле А.В. Посадский не критически использует термин «зеленые» для характеристики коллаборационистских формирований периода Великой Отечественной войны[32]. Однако известно, что данный термин возник в специфических условиях Гражданской войны 1918-1921 гг. Им обозначали вполне определенную социальную группу, главным образом, крестьян, не желавших участвовать в братоубийственной войне между «белыми» и «красными». В годы Гражданской войны, особенно в 1918-1919 гг., в России не было легитимного общероссийского государства, законам которого должно было подчиняться население. Страна фактически распалась на враждующие между собой территории, управляемые подчас весьма одиозными личностями.

Большевики, разогнав Учредительное собрание, узурпировали власть, подписали «похабный» Брестский мир с Германией и ее союзниками, развязали «красный» террор внутри страны. Белые не признали ни большевиков, ни депутатов Учредительного собрания. В ноябре 1918 года в результате переворота, осуществленного адмиралом Колчаком, «Съезд членов Учредительного собрания» (бывший Комуч) был арестован, а в декабре часть бывших депутатов Учредительного собрания – расстреляны в Омске[33]. В некоторых программных документах белых говорилось уже о другом, «новом» Учредительном собрании[34].

Таким образом, «красные», «белые» являлись (если использовать современную терминологию) «незаконными вооруженными формированиями», в которые не обязано было вступать население. Что же касается насильно "мобилизованных", то они по существу не были военнослужащими в полном смысле этого слова.

Весьма любопытно наблюдение генерала А.Г. Шкуро - одного из непосредственных и активных участников тех событий. Он отмечал, что «громадное большинство» мобилизованных в Добрармию «состояло из людей, не имевших вообще никакого желания воевать или, тем менее, лечь костьми за чужое им дело; поэтому они неизменно сдавались, лишь только положение становилось опасным. Победители, как белые, так и красные, щадили пленных из числа мобилизованных принудительно; вояки эти носили при себе документы, свидетельствующие, что они действительно мобилизованы, причем большинство из них имели справки, выданные и белыми и красными»[35].

«Мобилизованные белогвардейцами крестьяне, - вспоминал С.И. Гусев, начальник политуправления Красной армии, - целыми полками сдавались или переходили в ряды Красной армии. И, наоборот, из Красной армии перебегали к белым также целые крестьянские части. Мотив при этом был один и тот же у обеих половинок перебежчиков: гражданский мир»[36]. Генерал Деникин с горечью отмечал, что русский народ «не усыновил также в родительской любви своей ни красной, ни белой армии: не нес им в жертву добровольно ни достатка своего, ни жизни»[37]. Вот почему массовые побеги из подобных «формирований» (или уклонение от «призыва») были не преступлением, а естественной реакцией психически здоровых людей, понимавших всю бессмысленность гражданской войны, не желавших участвовать «в войне всех против всех». (То есть, в условиях собственно гражданской войны едва ли можно вообще говорить о коллаборационизме и коллаборационистах.) А.В.Посадский не учитывает кардинальных политических изменений, произошедших к 1941 году. К этому времени большевики, победившие в Гражданской войне, сумели создать легитимное, признанное в мире, государство[38].

В годы Великой Отечественной войны наблюдалось, действительно, дезертирство, т.е. «самовольное оставление военной службы, или уклонение от призыва в армию»[39], что естественно рассматривалось как уголовно наказуемое преступление, совершенное против своего народа, буквально истекавшего кровью в ожесточенных боях с агрессором.

В ходе Великой Отечественной войны сравнительно небольшая часть граждан Советского Союза, встав на путь коллаборационизма, добровольно выступила на стороне нацисткой Германии[40]. Многие из этих людей стали частью нацистского военного и полицейско-карательного механизма. Именно поэтому, после окончания войны они вполне логично выдавались, например, американцами советским властям, т.к. были взяты в плен «в германской форме» или их сотрудничество с «врагом» было доказано в ходе следствия «на основании серьезных доказательств»[41].

Знаменательно и другое: в 2001 году Военная Коллегия Верховного суда Российской Федерации отказалась реабилитировать бывшего генерала РККА А.А. Власова. Однако прах бывшего царского генерала А.И. Деникина был с почестями погребен в самом центре Москвы[42]. И это не смотря на то, что в годы Гражданской войны он руководил действиями одной из противоборствующей сторон. Связано это было, прежде всего, с тем, что в годы Великой Отечественной войны А.И. Деникин, как настоящий русский офицер-патриот, не пошел на сотрудничество с немцами и, в определенной степени, способствовал победе СССР над нацистской Германией, хотя оставался непримиримым противником большевизма.

Коренное отличие гражданской войны от отечественной видно и в том - за что награждали орденами и медалями и кого считали героями. Напомним: в советское время широко использовался пропагандистский трюк с прославлением т.н. «героев гражданской войны». Но были ли они героями в действительном смысле этого слова? Так, И.Ф. Федько (1897-1939) в марте 1921 года участвовал в подавлении Кронштадтского восстания, за что был награжден третьим орденом Красного Знамени. За участие в ликвидации Антоновского восстания был награжден четвертым орденом Красного Знамени[43]. Г.К.Жуков (будущий крупный полководец Великой Отечественной войны 1941-1945 гг.) получил в 1922 году первый орден – орден Красного Знамени – за участие в боях с антоновцами под Жердевкой в марте 1921 года.[44]

Ф.К.Миронов, бывший казачий войсковой старшина, в годы Гражданской войны «отличился» в успешных операциях против своих же «братьев-казаков». В 1920 году он принял командование 2-й Конной армией, сыгравшей значительную роль в разгроме Русской армии Врангеля в Крыму. За «подвиги» в Гражданской войне Миронов был награжден орденом Красного Знамени (1918 г.) и «почетным революционным оружием с вызолоченным эфесом и наложенным на него орденом Красного Знамени» (1920 г.)[45].

Главным же содержанием Великой Отечественной войны 1941-1945 гг., еще раз подчеркнем, было отстаивание независимости Отечества, реально существовавшего легитимного государства, на защиту которого поднялось абсолютное большинство граждан СССР, среди которых численно преобладали крестьяне.

Именно в борьбе с внешним врагом более 11 тысяч граждан СССР были удостоены высшего почетного воинского звания – Герой Советского Союза. Среди них был и генерал Дмитрий Михайлович Карбышев. Как известно, попав в бессознательном состоянии в фашистский плен, он, однако, отказался сотрудничать с гитлеровцами (несмотря на то, что в прошлом был царским офицером). В ночь на 18 февраля 1945 года в концлагере Маутхаузен, в числе других заключённых, он был казнен. Его имя стало символом несгибаемой воли, стойкости и верности военной присяге. Все эти факты однозначно свидетельствуют в пользу того, что термин «зеленые» не может использоваться в академических трудах для характеристики коллаборационистских формирований периода Великой Отечественной войны.

В этом же плане не может не вызывать возражения, используемое А.В. Посадским, словосочетания «партизанско-повстанческая борьба на оккупированных и прифронтовых территориях»[46]. И в этом случае А.В. Посадский никак не обосновывает необходимости использования этого "понятия-кентавра" применительно к особенностям Великой Отечественной войны (видимо, считая его также самоочевидным). Вместе с тем, известно, что в то время партизанами называли, прежде всего, тех граждан СССР, которые боролись за освобождение Отечества от германских захватчиков. Термин же «повстанцы» используется, главным образом, для обозначения людей восставших против социальной несправедливости, как правило, в условиях гражданской войны, или менее крупного по своим масштабам внутреннего социального конфликта. Вряд ли этот термин может быть использован в качестве синонима по отношению к коллаборационистам – гражданам СССР, добровольно вступившим в союз с внешним врагом. То есть и в этом случае можно констатировать логическую уловку - необоснованное объединение в одном понятии содержания разных по смыслу терминов.

Использование А.В. Посадским логических уловок объясняет и другое - почему он не проводит необходимой академической критики соответствующей терминологии, встречающейся в исторических источниках и литературе ("повстанцы", "зеленые"). В своей монографии А.В. Посадский постоянно напоминает о том, что в местах «самоорганизации» крестьян (имеется в виду коллаборационистские формирования 1941-1944 гг.) - в период коллективизации фиксировалось «вооруженное сопротивление»[47]. Но существует ли здесь прямая и очевидная связь с событиями Великой Отечественной войны? Ведь для того, чтобы доказать наличие этой связи, нужны очень серьезные документальные, причем, массовые свидетельства, которые должны статистически установить количество крестьян - участников выступлений времен коллективизации - в составе «антисоветских» «крестьянских» военизированных формирований периода Великой Отечественной войны. Но сначала нужно установить процент собственно крестьян хотя бы в большинстве коллаборационистских военизированных формирований по годам (1941-1944 гг.). А.В. Посадский же не дает полной картины, а пишет лишь о наличии «отрывочных данных»[48] о крестьянском происхождении коллаборационистов.

Может быть, это случайное совпадение, но рассуждения А.В. Посадского очень созвучны положениям, изложенным в печально известном власовском «Манифесте Комитета освобождения народов России». В этом документе, в частности, указывалось, что «Освободительное Движение Народов России является продолжением многолетней борьбы против большевизма…»[49] Если это не случайное совпадение, то становится более понятным - почему в трактовке А.В. Посадского немецкая оккупация стала лишь катализатором этой «многолетней» борьбы. Видимо, поэтому А.В. Посадский представляет рост численности коллаборационистских формирований как «самоорганизацию крестьянства», а формы «противоборства» с тогдашним советским политическим режимом как проявление «творчества». Надуманность концепции «самоорганизации» применительно к событиям Великой Отечественной войны можно проиллюстрировать на примере т.н. «Локотского округа» («Локотский административный округ»[50]), истории которого А.В. Посадский уделяет особое внимание. Вероятно, в его представлении история этой «республики» и есть «классический» пример «крестьянской самоорганизации» того времени.

Он пишет: «Вооруженные силы Локотского округа начались с самооборонческого отряда в 18 человек, который весной 1942 г. превысил 1600. Затем начались мобилизации молодежи 1922-1928 г.р., что позволило создать пятиполковую бригаду, известную как Русская Освободительная Народная армия. Значительная часть вооруженных сил Локотского самоуправляющегося округа также представляла собой местную деревенскую самооборону. При численности в 10000 бойцов в боевых частях на начало 1943 года, фактическая численность РОНА составляла 20 тысяч солдат и офицеров ввиду использования так называемых некадровых бойцов, контингент которых зачастую составляли негодные к военной службе по состоянию здоровья и многосемейные. Внештатные бойцы не получали обмундирования и других видов довольствия, имели более свободный график службы, несли охрану деревень по месту жительства»[51]. А.В. Посадский особо подчеркивает, что «постоянное противоборство с партизанами доказало эффективность соединения»[52].

Однако автор монографии не приводит достаточно полной информации о том - как проходил процесс пополнения этих «вооруженных сил». Ведь сам факт численного роста коллаборационистского формирования еще не говорит о том, что все зачисленные в него были добровольцами или сознательными политическими противниками сталинской системы. (Для сравнения: во Франции, хотя там не было режима, подобного сталинскому, во время Второй мировой войны наблюдался массовый коллаборационизм, в т.ч. и военный.) Таким образом, А.В. Посадскому, в первую очередь, нужно было на солидной документальной базе показать, что массовый приток бойцов в «РОНА» был добровольным. Он же пишет о «мобилизациях», которые и позволили «создать пятиполковую бригаду, известную как Русская Освободительная Народна Армия»[53].

Затем исследователь, опять же на документальной основе, должен был выявить причины добровольного вступления в ряды «РОНА». Они могли быть самыми разными: возможность регулярного получения продовольственного пайка, стремление избежать отправки на работы в Германию или повысить свой социальный статус в условиях оккупационного режима. Добровольно в "РОНА" могли вступить уголовные элементы - там не только кормили, одевали, снабжали оружием, но и всячески поощряли участие в варварских акциях против партизан и мирного населения.

Лишь выяснив реальные причины вступления в "РОНА", можно подступиться к поиску ответа на другой важный вопрос - сколько же было в "РОНА" добровольцев - политических противников сталинского режима? Но и этого будет недостаточно. Понадобятся исследования, фиксирующие изменения в политических настроениях коллаборационистов по мере развертывания событий Великой Отечественной войны.

По итогам изучения данной проблемы ученый должен каким-то образом раскрыть содержание соответствующей методики исследования. То есть традиционная игра "в примеры", которой до сих пор увлекаются некоторые историки, в т.ч. и А.В. Посадский, в данном случае бессмысленна - нужны статистические обобщения. Без них вся концепция А.В. Посадского о «самоорганизации» крестьянства в «антисоветские» формирования на оккупированной немцами территории лишается каких-либо убедительных оснований.

Нужно учитывать, что германское командование, чтобы обеспечить регулярный приток бойцов во «вспомогательные части» и иные подобные формирования, использовало целый комплекс специальных мер: от пропагандистских акций, с помощью которых среди населения оккупированных территорий подрывалась вера в возможность победы Красной Армии - до шантажа, провокаций и угроз.

В этой связи можно согласиться с Б.Н. Ковалевым, который в своей монографии «Коллаборационизм в России в 1941-1945 гг.: типы и формы» показал, что "от безысходности многие соглашались надеть фашистский мундир, надеясь при удачном случае с оружием в руках перейти на сторону партизан или Красной Армии"[54]. А.В. Посадский же, не имея необходимых документальных подтверждений, пытается простой рост численности «РОНА» преподнести как "самоорганизацию" крестьян, как доказательство их политического выбора в пользу борьбы со сталинским «режимом властвования» в союзе с внешним врагом - нацистской Германией. Вероятно, автор монографии считает, что это позволило бы "крестьянам" получить "в отчасти полосе свободы" больше "официальных возможностей для проявления самодеятельной активности в сфере политической и военной".

Сомнение в обоснованности такого подхода еще более усиливается, если взять во внимание тот факт, что этот исследователь затушевывает, а то и просто игнорирует широко известные факты, не вписывающиеся в его «синергетическую» концепцию «самоорганизации» крестьян, а именно:

1)так называемая «Локотская республика» появилась при прямой поддержке немецкого командования[55];

2) именно гитлеровское командование реорганизовало Локотский район в уезд, а затем (на основании приказа командующего 2-й танковой армии генерал-полковника Рудольфа Шмидта от 19 июля 1942 года) в округ, включив в его состав 8 районов Орловской и Курской областей[56];

3)это же командование назначило Б. Каминского «обер-бургомистром», обязав его «заботиться о спокойствии и порядке» на территории округа и «осуществлять поставки продовольствия» для немецких войск[57];

4) именно гитлеровцы «предоставили» Каминскому офицеров из числа советских военнопленных[58];

5) т. н. "Русская освободительная народная армия" ("РОНА") получала оружие и униформу от германцев[59];

6) «РОНА» принимала самое активное участие в жесточайших карательных акциях против мирного населения и патриотов-партизан, тем самым реально помогала немецкой армии "зачищать" тылы.

Всего на территории Брянской и Витебской областей в 1941—1943 годах подразделения "РОНА" полностью сожгли 24 деревни и 7300 колхозных двора, разрушили 767 общественных и культурных учреждений, уничтожили более 10 тыс. советских граждан, заживо сожгли 203 человека[60].

Именно в Локоте действовала печально знаменитая "Тонька-пулеметчица" - палач Антонина Макарова (Парфенова, Гинзбург), лично расстрелявшая из пулемета большое количество партизан, членов их семей, мирных жителей, укрывавших партизан или заподозренных в нелояльности к гитлеровцам и их пособникам[61];

7)в начале марта 1943 года, когда советские войска достигли окраин Локотского округа, многие «каминцы», не принимая боя, дезертировали, а до 700 человек перешли на сторону партизан. В августе — сентябре этого же года к партизанам перешли 500 бойцов. 15 сентября к партизанам ушла в полном составе рота под командованием капитана Проваторова вместе с 15 лошадьми, 12 повозками, минометом, 3 пулеметами, 10 автоматами и 60 винтовками. Готовился к переходу и майор Тарасов, командир 2-го стрелкового полка. Но переход по случайности не состоялся - "неожиданно" в штабе полка появился Каминский, и большинство офицеров, ранее поддерживавших Тарасова, "быстро от него отвернулись". В результате Тарасов и еще 8 человек были казнены. В ночь с 16 на 17 сентября к партизанам перешло 27 бойцов во главе с капитаном Малаховым», и еще 126 человек из разных батальонов 2-го полка. 25 сентября из бригады ушли 30 танкистов.

В отчете за октябрь 1943 года Центрального Штаба партизанского движения при Ставке Верховного Главнокомандования указывалось, что «бригада изменника Каминского, насчитывавшая ранее до 12000 человек личного состава, на 4 октября 1943 года имела в своем составе только 3600 человек. Остальной состав бригады или дезертировал, или перешел к партизанам, или арестован немцами. В бригаде существовали подпольные группы, ставившие своей целью убийство Каминского и организационный переход к партизанам»[62];

8)17 июля 1944 г. т. н. "Русская освободительная народная армия" была официально реорганизована в штурмовую бригаду СС "РОНА", а 1 августа этого же года был издан приказ об образовании 29-й гренадерской дивизии СС "РОНА" («1-я русская»)[63]. Таким образом, рассуждения о "самоуправлении" были отброшены, и «РОНА» стала подразделением войск СС;

9) 31 июля 1944 г. главе "самоуправляющихся крестьян" - Брониславу Каминскому - гитлеровцы присвоили звание ваффен-бригадефюрера и наградили Железным крестом 1-й степени[64];

10) в августе 1944 года «каминцы»-эсэсовцы приняли участие в подавлении Варшавского восстания. Сводный полк «РОНА» под командованием штурмбанфюрера СС И. Фролова проявил чрезвычайную жестокость. Мародёрством занимались как гитлеровцы, так и каминцы[65].

В свете этих фактов, мягко говоря, сомнительным выглядит утверждение А.В. Посадского о том, что «никак нельзя сказать о преобладании уголовных или деклассированных элементов»[66] в «РОНА»[67].

Но даже если допустить, что в начале формирования "РОНА" собственно уголовников в ее составе было немного, то по мере проведения карательных и иных подобных операций против партизан (защищавших Отечество от агрессора и его пособников), а также против мирного населения, - все их участники автоматически становились людьми, совершившими уголовно наказуемые деяния.

В связи с этим, коллаборационисты закономерно подпадали под действие советского уголовного законодательства, а также правовых актов, принятых государством в период войны (например, Указ Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 г. устанавливал такой вид смертной казни, как повешение, лишение свободы в виде каторжных работ для виновных в убийствах и истязаниях советского гражданского населения и пленных красноармейцев, для шпионов, изменников Родины из числа советских граждан и для их пособников)[68].

Кроме того, А.В. Посадский не стал изучать еще один существенный исторический факт – мобилизации в «РОНА» советских пленных, представлявших, естественно, не только Локотский округ и не только крестьян. По данным Д.Жукова и И.Кофтуна «призывные комиссии» Каминского работали не только в сельской местности, но и в лагерях для военнопленных, находившихся под юрисдикцией органов тылового обеспечения группы армий «Центр»[69]. Таким образом, выводы А.В. Посадского о «самоорганизации», «военно-политическом творчестве крестьян», сформировавшейся «своего рода повстанческой государственности»[70] применительно к периоду Великой Отечественной войны (в т.ч. и к «Локотскому округу») не подкреплены историческими фактами и поэтому не состоятельны.

На самом деле, гитлеровцы с помощью коллаборациониста, а затем и офицера войск СС Б. Каминского сформировали действующее карательное подразделение «РОНА» для подавления и запугивания местного населения, уничтожения партизан-патриотов, а затем (уже в качестве эсэсовского подразделения) и граждан других, оккупированных немцами, стран, также защищавших от внешнего врага свое Отечество. Для обеспечения карательной деятельности, прежде всего, и была создана немцами инфраструктура, получившая название «Локотский административный округ» («Локотский самоуправляемый округ»), которую и сам А.В. Посадский, отбросив свои же рассуждения о более «спокойной» жизни крестьян «в полосе свободы», вынужден характеризовать как «военную диктатуру»[71]. Если и можно говорить о каком-то "творчестве", то только о творчестве германского командования, организовавшего в качестве эксперимента масштабный военно-политический фарс под названиями "Локотский округ" и "РОНА".

Видимо, совсем не случайно А.В. Посадский обошел полным молчанием существование и содержание фундаментальной монографии В.Т. Анискова "Крестьянство против фашизма. 1941-1945. История и психология подвига»[72], вышедшей, кстати, в свет в 2003 году, т.е. раньше, чем анализируемая монография А.В. Посадского. (Вероятно, такой подход можно квалифицировать как игнорирование существенных методолого-историографических фактов.) В главе IV монографии В.Т. Анисковым представлен разносторонний и достоверный материал, показывающий массовую героическую борьбу крестьянства с захватчиками на временно оккупированной территории СССР[73].

©Кузеванов Леонид Иванович, кандидат исторических наук, доцент, 2017

Материал размещен с разрешения автора.

См. II часть статьи.

Вся информация, размещенная на данном сайте, предназначена только для чтения с экрана монитора и не подлежит дальнейшему воспроизведению и/или распространению в какой-либо форме, иначе как со специального письменного разрешения НЭИ "Российская историография" и автора. Все права защищены.

См. ссылки и примечания к статье.

| Дата размещения: Сегодня |


Аннотации

» См. все аннотации

© НЭИ "Российская историография", 2017. Хостинг от uCoz.