Навигация

Главная страница

Библиография

Тематика публикаций:

» Историография
» Теория и методология истории
» История общественной мысли
» Церковная история
» Монографии, книги, брошюры

Историческая энциклопедия

Источники

Полезная информация

Выписки и комментарии

Критические заметки

Записки, письма, дневники

Биографии и воспоминания

Аннотации

Обратная связь

Поиск по сайту


Статьи

Главная » Статьи » Тематика » Теория и методология истории

Методология истории. Академизм и постмодернизм: монография. Глава III. Постмодернистское «конструирование» прошлого. Часть 2.

Кузеванов Леонид Иванович

Читать предыдущий материал: гл. III. Постмодернистское "конструирование" прошлого. Часть 1.

3.2. Приемы «конструирования» истории.

Наряду с теоретическими разработками, призванными обосновать саму возможность «конструирования» прошлого, в России появились публикации, в которых постмодернистские установки реализуется на обширном историческом материале и с помощью вполне конкретных приемов. Рассмотрим некоторые из них.

3.2.1. Ложные аналогии, «историческая проза» и подмена гипотезы необоснованной догадкой.

«Известный российский историк» Ю.В. Емельянов в книге «Сталин. Путь к власти», отмечает, что «почти не сохранилось документов о детстве и юности Сталина». Но это не помешало автору книги «сконструировать» данный период биографии Сталина.

Например, Ю.В. Емельянов на полном серьезе использует поэтическую эпопею Г. Леонидзе о Сталине в качестве исторического источника. Он утверждает, что «поэт сумел ярко и убедительно показать, в какой степени окружающая среда повлияла на формирование сознания Сталина в первые годы его жизни».

Далее историк подчеркивает, что «в отличие от многих биографов Сталина, Леонидзе посвятил рассказу о его рождении целую главу, в которой описал многочисленные обряды, сопровождавшие вступление в жизнь ребенка в грузинской семье». То есть в книге идет речь не о конкретных фактах из раннего детства Сталина, а о том, как это могло быть в грузинской семье «вообще»[24]. Такой прием можно охарактеризовать как прием «ложной аналогии».

«Исторической прозой» написана глава «Научно-техническая работа». Основываясь только на том, что Сталин в 1899 году получил работу «наблюдателя» в Тифлисской обсерватории, Ю.В. Емельянов делает далеко идущие выводы. Он пишет, что «наблюдения за движением небесных тел, водных и воздушных потоков заставляли его переоценивать сохранившиеся с детской поры и опоэтизированные им в стихотворениях представления о природных процессах» (не «могли заставить», а именно – «заставляли»).

Исследователь почему-то связывает умение обсерваторского наблюдателя (кем был в свое время молодой Сталин) «составлять линейные графики, отражавшие состояние природы», с употреблением «слова «линия»» Сталиным, находившимся уже на вершине власти («Он говорит о «генеральной линии партии» и «отклонениях от правильной линии», о «линии группы Бухарина» и т.д.). Надуманность подобных аналогий очевидна.

Ложные аналогии, как прием «конструирования» прошлого, можно обнаружить в статье М.В. Дацишиной "Тема Наполеона и Отечественной войны 1812 года в советской и нацистской пропаганде"[25]. Автор статьи утверждает, что "в целом использование аналогий с войной 1812 г. в период битвы под Москвой было одной из технологий манипуляции с прошлым - вброс современных событий в исторический контекст". М.В. Дацишина считает, что данные "манипуляции" осуществлялись как нацистской, так и советской пропагандистскими службами. Если это так, то автор анализируемого материала не только "конструирует" прошлое, но и "переиначивает" содержание своей же статьи.

М.В. Дацишина сообщает, например, что, начиная с августа 1941 года, когда гитлеровцы столкнулись на оккупированных территориях с действиями партизан, германское военное руководство вынуждено было начать изучение партизанского движения и его роли в войнах, которые когда-либо вела Россия. Исследовался и опыт борьбы Наполеона с партизанским движением в России.

Солдаты немецких армий "Центр", пережившие разгром под Москвой, позднее отмечали, что "судьба Наполеона и замерзшего французского солдата" действовали на них "угнетающее". Для союзных же немцам французских батальонов советская пропаганда в этом направлении имела "роковое значение". Автор анализируемой статьи приводит весьма красноречивое свидетельство немецкого генерала Г. Блюментрита: "Все больше становилось совпадений с событиями 1812 года".

Дело дошло до того, что нацистская пропаганда, стремясь нейтрализовать невыгодное для гитлеровцев неизбежные сравнения краха наполеоновской Франции 1812 г. и военных провалов фашистской Германии, объявила Наполеона сначала более слабым предшественником, а затем и врагом Германии.

Таким образом, нацистской пропаганде приходилось заниматься "манипуляциями с прошлым", так как сравнение Отечественной войны 1812 г. с войной, начавшейся по вине фашистской Германии в 1941 году, подрывало боевой дух немецких военнослужащих.

Советская же пропаганда не занималась "манипуляциями с прошлым", а использовала исторические факты для характеристики разразившейся в 1941 г. войны как Отечественной, обоснованно проводя аналогии с другой Отечественной войной – 1812 года. Успех советской пропаганды, в определенной степени, подтвердил жизненность и реалистичность этой концепции.

Таким образом, М.В. Дацишина «конструирует» прошлое, утверждая, что пропагандистские службы фашистской Германии и СССР, при проведении аналогий с войной 1812 года, одинаково «манипулировали с прошлым».

3.2.2. Подмена принципа историзма принципом «самоорганизации».

В ряде современных исторических работ, прежде всего «либеральной» направленности, наблюдается глубоко ошибочное стремление представить Великую Отечественную войну (1941-1945) как продолжение Гражданской (1918-1921) («вторая гражданская война») и тем самым квалифицировать часть граждан СССР, принимавших активное и сознательное участие в военных и карательных операциях гитлеровцев против Красной армии, партизан и мирного населения, - как «борцов» с «тоталитарным сталинским режимом».

Так, А.Н. Колесник в книге с весьма характерным названием «Генерал Власов - предатель или герой?» пишет о власовцах, как об «искренне одержимых идеей противостояния «красному террору»[26]. Антонов-Овсеенко А.В. в книге «Напрасный подвиг?» категорично заявляет: «Родине Андрей Власов не изменил, он изменил Сталину… Генерал Власов защищал родину от Гитлера и пытался защитить ее от Сталина»[27]. В «Википедии» утверждается, что бывший генерал-лейтенант РККА А.А. Власов – «вождь Русского освободительного движения»[28]. Политизированная направленность[29] подобных произведений, рассчитанных на неискушенного читателя, очевидна.

Однако появляются труды, в которых похожие по смыслу утверждения, преподносятся как результат исследований, проведенных с использованием «самых современных» научных методологий. К их числу можно отнести монографию А.В. Посадского "Военно-политические аспекты самоорганизации российского крестьянства и власть в 1905-1945 годах".

Как явствует из вводной части книги, А.В. Посадский предпринял попытку «соединить традиционные исторические приемы исследования с синергетическим видением исторического процесса»[30].

Для того, чтобы понять что получилось из этого методологического симбиоза, нужно в первую очередь рассмотреть авторскую концепцию советского периода истории России, а также подходы данного исследователя к отбору исторического материала.

Так, рассуждая о причинах «антисоветских» действий части сельского населения, попавшего в зону немецкой оккупации, историк пишет: «Сложившийся к концу 1930-х гг. колхозный строй и террористический режим властвования в стране оставляли весьма не много официальных возможностей для проявления самодеятельной активности в сфере политической и военной. Это положение резко изменилось с начала войны и быстрой оккупацией огромных территорий, возникла ситуация выбора, отчасти «полоса свободы» для многих миллионов крестьян»[31].

Таким образом, данный исследователь не исторично характеризует советское государство только как террористический режим властвования, а немецко-фашистскую оккупацию как «отчасти «полосу свободы»» для миллионов советского крестьянства. («Можно полагать, что крестьяне Сиротинского района Полоцкого округа имели возможность более или менее спокойно хозяйствовать при немецкой власти», - утверждает, к примеру, А.В. Посадский[32].)

Однако данный исследователь проигнорировал существенный исторический факт - СССР к началу войны был легитимным, с точки зрения действовавшего тогда международного права, государством, и он вел Отечественную войну с внешним врагом – нацистской Германией.

То есть в условиях Отечественной войны 1941-1945 гг. каждый гражданин СССР обязан был защищать свое государство с оружием в руках, не взирая на причиненные в прошлом социальные обиды.

Ход войны показал, что абсолютное большинство советских граждан так и поступило - поддержало тогдашнее государство в борьбе с внешним врагом, проявило жертвенность и массовый героизм, что в конечном итоге и обеспечило победу СССР над нацистской Германией.

А.В. Посадский же, пытаясь создать свою «синергетическую» концепцию Великой Отечественной войны, фактически проигнорировал такой мощный, реально действующий в условиях любой отечественной войны фактор, как патриотизм.

Но без учета этого фактора невозможно понять причин победы, как в Великой Отечественной войне, так и в другой Отечественной войне - 1812 года.

В то время, как известно, на борьбу с иностранным нашествием поднялось также большинство населения России. Значительную часть русской армии составили крепостные крестьяне, которые, если следовать современной «либеральной» концепции истории, просто обязаны были вступить в союз с французами для борьбы с «крепостническим режимом властвования».

Но этого не произошло. Напротив, солдаты, выходцы из крепостной русской деревни, также как и крестьяне-колхозники в годы Великой Отечественной войны 1941-1945 годы [6], не щадя своих жизней, обеспечили победу над внешним врагом. И глубоко были правы те русские современники, которые позднее, подобно декабристу А. Н. Муравьеву, вспоминали: "Дух патриотизма без всяких особых правительственных воззваний сам собою воспылал"[33].

Крестьяне, как отмечает Е. Мезинцев, проявили больше патриотизма, чем дворяне. «Патриотизм» многих дворян заключался в том, что они бросали свои имения и уезжали в Поволжье и на Урал, чтобы там переждать события начавшейся войны. Были, конечно, и те, кто составлял партизанские отряды из своей дворни и уходил в леса. Но таких было немного. Большинство из оставшихся дворян держали своеобразный нейтралитет: с оккупантами не сотрудничали, но и сопротивления не оказывали.

Из тех дворян, кто остались «на милость победителя», некоторые пошли служить в органы французской администрации, проводили реквизиции в пользу захватчиков[34].

Именно эти россияне, по разным причинам добровольно сотрудничавшие с захватчиками на временно оккупированной территории в ущерб своему Отечеству, и являлись, в соответствие с современной общепринятой академической терминологией, коллаборационистами[35], которые, при любом статистическом раскладе, составляли меньшинство населения.

Коллаборационизм сопутствует практически всем отечественным войнам. Конечно, в каждой конкретной стране, подвергшейся агрессии, коллаборационизм проявляется по-своему, но от этого он не перестает быть коллаборационизмом, т.е. преступлением, совершенным против своего Отечества.

В ситуации, когда Отечество подвергается внешнему нападению, как правило, речь идет о возможной утрате суверенитета страны, о массовой гибели мирного населения, об уничтожении материальных и культурных ценностей.

Все это тем более важно иметь в виду, когда рассуждения ведутся о таком агрессоре, как нацистская Германия, намеревавшейся физически истребить целые слои населения СССР по политическому и расовому признакам, поработить страну, установить т.н. "новый порядок". Война унесла жизни 26,6 млн граждан СССР, были разрушены 1710 городов и поселков, более 70 тыс. сел и деревень[36]. Общие потери гражданского населения СССР в Великой Отечественной войне составили 13,7 млн чел., в том числе 7,4 млн чел., преднамеренно истребленных оккупантами на захваченной территории, 4,1 млн чел. умерших и погибших из-за жестоких условий оккупационного режима, 2,1 млн чел. погибших на принудительных работах в Германии (из 5,3 млн. «остовцев»)[37].

Кроме того, нельзя игнорировать и другой существенный исторический факт - СССР, как победитель во Второй мировой войне, был одним из учредителей ООН и Международного военного трибунала над нацистскими преступниками, стал постоянным членом Совета Безопасности ООН, что подтвердило его легитимность не только как государства-участника войны с агрессором, но и как великой державы.

В этой связи не выдерживают никакой критики политизированные рассуждения о степени "тоталитарности" государственного устройства того или иного Отечества как о причине, по которой можно оправдывать коллаборационизм как явление. Ведь коллаборационисты, выступив с оружием в руках на стороне агрессора, убивали и истязали сограждан, "вина" которых заключалась лишь в том, что они защищали свое Отечество.

История ХХ века не дает убедительных свидетельств в пользу того, что в результате собственно внешней агрессии и действий коллаборационистов может быть улучшено общественное устройство той или иной страны.

Наоборот, исторический опыт учит тому, что прогрессивные (т.е. в интересах основной массы населения) улучшения политической системы страны, в том числе и кардинальные, могут стать устойчивыми, легитимными, как правило, только в том случае, если они происходят без внешнего, тем более, военного вмешательства. В конечном итоге, само общество (или его большинство) должно, в ходе эволюционных или революционных преобразований, определять свое политическое будущее.

Агрессия же обычно совершается той или иной страной для удовлетворения своих, вполне конкретных политических и экономических притязаний (захват территории, сырьевых ресурсов, рынков, контроль торговых путей, политическое доминирование в том или ином регионе и т.д.).

При этом, агрессор старается создать пропагандистское прикрытие для своего вторжения разговорами об "исторической справедливости", "защите прав" (религиозных, например). Попутно он стремится заполучить в союзники т.н. "пятую колонну", которая, потерпев поражение в открытой борьбе и потеряв какую-либо серьезную поддержку внутри страны, всегда готова к сотрудничеству с любым врагом своего Отечества.

Одновременно агрессор обязательно декларирует, что то общество, от имени которого он выступает, является идеальным носителем чуть ли не божественных ценностей, образцом для подражания, что на практике чаще всего не только не соответствует действительности, но, наоборот, оказывается самым что ни на есть банальным информационным прикрытием весьма неприглядных явлений, происходящих внутри самой страны-агрессора.

Некоторые современные российские историки в погоне за "научной новизной", "историческими сенсациями" и своеобразно понятым "научным престижем", пытаются оправдывать коллаборационизм периода Великой Отечественной войны ссылками на жестокости сталинского режима (бытность которых, кстати, давно уже никто не ставит под сомнение. Как известно, официально «необоснованные массовые репрессии» были осуждены самим коммунистическим руководством еще в 1956 г. на ХХ съезде КПСС, т.е. спустя три года после смерти Сталина).

Но стоит ли при этом замалчивать общеизвестные факты, характеризующие специфические черты исторического развития Европы кануна Великой Отечественной войны. К этому времени «просвещенная» Европа была буквально наводнена диктаторскими режимами: Гитлер в Германии, Муссолини в Италии, Франко в Испании, генерал Антониу Кармона и Салазар в Португалии, маршал Петен во Франции, генерал Метаксас в Греции, маршал Антонеску в Румынии, адмирал Хорти в Венгрии, Цанков, а затем царь Борис в Болгарии, Анте Павелич в Хорватии, Тисо в Словакии и т.д.

Конечно, все эти режимы возникли не одновременно и в разных исторических условиях, отличались друг от друга. Но тенденция к установлению политических режимов именно такого типа была налицо.

Почему же произошла своего рода "диктаризация" Европы? Прежде всего, сказались катастрофические последствия Первой мировой войны, проявившиеся в повсеместных длительных экономических кризисах, в основе которых лежали огромные хозяйственные диспропорции, возникшие в военные годы. На фоне падения гражданского производства и жизненного уровня населения шло укрепление и обогащение олигархических кругов, связанных с военным производством.

Во всех воюющих странах свертывалась демократия, суживалась сфера использования рыночных рычагов регулирования экономики, уступая место государственному регулированию сферы производства и распределения, что не могло не сказаться на послевоенном развитии Европы. Тридцатые годы ХХ века, в силу целого комплекса причин, прошли под воздействием сильнейшего экономического кризиса ("Великая депрессия"). Итоги Первой мировой войны не могли удовлетворить побежденные страны, прежде всего, Германию. Началась подготовка к новой войне.

Важно подчеркнуть и другое: с помощью политологического термина "тоталитаризм" невозможно раскрыть специфику того большого числа диктаторских режимов, которые реально существовали в Европе накануне Великой Отечественной войны.

Нужны иные, исторические подходы к исследованию их своеобразия, иначе "тоталитарными" могут быть объявлены практически все действовавшие тогда политические режимы, если учесть политику "демократических" государств по отношению к население своих колоний, закулисные сговоры, приводившие к новым захватам чужих территорий и, часто, гибели мирного населения (что иногда характеризуется как проявления т.н. «тоталитарной демократии»). Видимо, и сталинский режим, как один из типов диктаторского правления, нуждается в пристальном, сугубо историческом изучении.

При исследовании подобного рода политических образований крайне важно выяснить - пользовались ли они массовой поддержкой населения, если да, то почему, как со временем менялся уровень этой поддержки, насколько влияли на политику того или иного политического режима иные обстоятельства (геополитическое положение страны, ее национальный состав, особенности исторического развития и т.п.).

При этом нельзя упустить из виду существенный исторический факт: мировая история вообще не знает примеров "образцовых" (главным образом, влиятельных, крупных) государств, проводивших "честную политику". Напротив, столетиями наблюдаются бесконечная череда несправедливых, захватнических войн, конфликтов, соперничество военно-политических союзов.

В ходе этих войн, колониальных захватов, тайных сговоров крупные государства демонстрировали цинизм, презрение к нормам морали, жизни и благополучию других, менее сильных, народов.

С давних времен в международных отношениях действует культ силы: кто сильнее, тот и прав. Достаточно вспомнить Брестский мир (1918 г.), Мюнхенские соглашения (1938 г., яркий пример международного коллаборационизма), "спорное" применение США атомного оружия против Японии (1945 г.), вторжение советских войск в Венгрию (1956 г.), в Чехословакию (1968 г.), войну США во Вьетнаме (1965-1973 гг.).

То есть историк не может произвольно противопоставлять один политический режим другому. Не менее серьезной ошибкой было бы и их отождествление. Историк обязан руководствоваться принципом историзма, который, как известно, требует исследования прошлого с учетом конкретно-исторической обстановки, во взаимосвязи и взаимообусловленности событий, с точки зрения того, как, в силу каких причин, где и когда возникло то или иное явление, какой исторический путь оно прошло.

Так, в истории всегда особое значение имели Отечественные войны, главным содержанием которых является отражение внешнего нападения. Причем, миссия организации отпора агрессии выпадает на тот политический режим, который действует на момент вторжения агрессора. "Гармоничное сочетание демократии" и реальной способности действующего государства организовать отпор агрессору существует только в теоретической конструкции. В исторической практике Отечественные войны выигрывались (или проигрывались) разными по своему существу политическими режимами.

Напомним: развязав в сентябре 1939 года Вторую мировую войну, нацистская Германия с поразительной быстротой разгромила ряд европейских государств. Так, с Данией было покончено за одни сутки, Голландией - за пять, Югославией - за двенадцать, Бельгией - за восемнадцать, Польшей - двадцать семь, Францией – тридцать девять, Норвегией - за сорок два дня [38].

На этом фоне было бы не исторично преувеличивать временные неудачи Красной армии на первом этапе Великой Отечественной войны - слишком был силен враг, сумевший в кратчайшие сроки разгромить армии ведущих европейских держав, черпавший материальные и человеческие ресурсы почти во всей, покоренной им, Европе.

Советский же Союз, в отличие от других европейских государств, в том числе и весьма крупных, не только выстоял, но и внес поистине решающий вклад в разгром злейшего врага человечества, коим был германский нацизм. Победа СССР в Великой Отечественной войне была уникальной, имеющей и по сей день большое историческое значение.

Что же касается коллаборационизма, то опыт Второй мировой войны свидетельствует о том, что он не только не может решить хоть какой-нибудь задачи по улучшению общественного устройства страны в условиях оккупации, но, наоборот, политически и нравственно развращает население, показывая наихудшие образцы низменного, преступного поведения в период тяжелейших испытаний, которым неизбежно подвергается страна, ставшая жертвой внешней агрессии (например, "Режим Виши" во Франции).

В связи с этим сама постановка вопроса "герой или предатель?" по отношению к тому или иному коллаборационисту не корректна с научной точки зрения.

Другая ситуация складывается в том случае, когда исследователь хочет разобраться в причинах совершенного преступления – добровольного сотрудничества с агрессором - как на уровне конкретной личности, так и целых групп.

Коллаборационизм (как, к примеру, и коррупция) не может быть полностью преодолен. Всегда найдутся люди, по разным причинам патологически ненавидящие не только государство, но и в целом свое Отечество (иначе трудно понять - почему коллаборационисты-каратели с оружием в руках, вместе с агрессором уничтожали в годы Великой Отечественной войны своих же сограждан, мирных жителей, которых даже предположительно нельзя отнести к каким-либо «политическим кликам», «угнетающим общество»).

При определенных обстоятельствах граждане, потенциально готовые к добровольному сотрудничеству с агрессором, становятся коллаборационистами. Одним из таких обстоятельств является уровень надежности обороны страны. Успехи (или поражения) на фронтах, а также соответствующая организация освободительного движения в тылу врага напрямую влияют на формирование коллаборационизма (т.е. он может усиливаться или ослабевать).

Необходимо иметь в виду и то, что население (особенно дети, женщины, пожилые люди), оказавшееся не по своей вине на оккупированной врагом территории, для того чтобы выжить, вынуждено было, в той или иной мере, взаимодействовать с оккупационными властями.

Называть это взаимодействие «сотрудничеством» с научной точки зрения не корректно, т.к. сотрудничество предполагает «участие в общем деле», совместную работу[39]. Оккупанты же, в рамках навязывания "нового порядка", вместе с коллаборационистами насильно заставляли население выполнять свои приказы и предписания.

Таким образом, вынужденное взаимодействие мирного населения с оккупационными властями (выживание в условиях оккупации) было результатом, прежде всего, военного, экономического, идеологического и психологического насилия со стороны агрессора.

Важно подчеркнуть и другое - далеко не все рядовые граждане, оказавшиеся на временно оккупированной территории, способны были на героические поступки (участие в подпольной работе, совершение актов саботажа и т.п.). И это нельзя считать преступлением против своего Отечества.

Социальные же обиды, нанесенные в прошлом советским государством, прежде всего, крестьянству, являлись одним из факторов усиления коллаборационизма в годы Великой Отечественной войны.

Вместе с тем, коллаборационистские формирования, оказывавшие вооруженное «содействие вермахту (что являлось одним из самых тяжких преступных проявлений добровольного сотрудничества с оккупантами) никогда не были массовым движением». Гитлеровцы использовали их на начальном периоде войны в качестве карателей, воюющих против партизан и мирного населения[40].

Все эти и многие другие факты должны обязательно учитываться в ходе исследования такого сложного явления, как коллаборационизм периода Великой Отечественной войны.

А.В. Посадский, игнорируя особенности Великой Отечественной войны, как войны освободительной, направленной против внешнего врага, фактически подводит читателей к выводу о том, что крестьяне, не попавшие в оккупированную немецко-фашистскими войсками «полосу», оказались в худшем положении, так как находились под гнетом «террористического режима властвования», оставлявшего им «весьма не много официальных возможностей для проявления самодеятельной активности в сфере политической и военной» и «спокойного хозяйствования».

Можно предположить, что этот историк тем самым хочет показать, что германская оккупация была меньшим злом, чем сталинский режим «властвования».

Видимо, не случайно А.В. Посадский, характеризуя поведение коллаборационистов, предпочитает интенсивно использовать термин «антисоветское», а не общепринятое в исторической науке - «коллаборационистское».

То есть налицо логическая уловка[41] (в данном случае - подмена терминов), с помощью которой данный историк, видимо, пытается решить сразу две задачи:

-закамуфлировать главное содержание подобной деятельности – добровольное сотрудничество с агрессором (коллаборационизм),

-представить коллаборационизм как борьбу за социальную справедливость.

В этом же смысле А.В. Посадский некритически использует термин «зеленые» для характеристики коллаборационистских формирований периода Великой Отечественной войны[42].

Однако известно, что данный термин возник в специфических условиях Гражданской войны 1918-1921 гг. Им обозначали вполне определенную социальную группу, главным образом, крестьян, не желавших участвовать в братоубийственной войне между «белыми» и «красными».

В годы Гражданской войны, особенно в 1918-1919 гг., в России не было легитимного общероссийского государства, законам которого должно было подчиняться население. Страна фактически распалась на враждующие между собой территории, управляемые подчас весьма одиозными личностями.

Большевики, разогнав Учредительное собрание, узурпировали власть, подписали «похабный» Брестский мир с Германией и ее союзниками, развязали «красный» террор внутри страны.

Белые не признали ни большевиков, ни депутатов Учредительного собрания. В ноябре 1918 года в результате переворота, осуществленного адмиралом Колчаком, «Съезд членов Учредительного собрания» (бывший Комуч) был арестован, а в декабре часть бывших депутатов Учредительного собрания – расстреляны в Омске[43]. В некоторых программных документах белых говорилось уже о другом, «новом» Учредительном собрании[44].

Таким образом, «красные», «белые» являлись (если использовать современную терминологию) «незаконными вооруженными формированиями», в которые не обязано было вступать население. Что же касается насильно "мобилизованных", то они по существу не были военнослужащими в полном смысле этого слова.

Весьма любопытно наблюдение генерала А.Г. Шкуро - одного из непосредственных и активных участников тех событий. Он отмечал, что «громадное большинство» мобилизованных в Добрармию «состояло из людей, не имевших вообще никакого желания воевать или, тем менее, лечь костьми за чужое им дело; поэтому они неизменно сдавались, лишь только положение становилось опасным. Победители, как белые, так и красные, щадили пленных из числа мобилизованных принудительно; вояки эти носили при себе документы, свидетельствующие, что они действительно мобилизованы, причем большинство из них имели справки, выданные и белыми и красными»[45].

«Мобилизованные белогвардейцами крестьяне, - вспоминал С.И. Гусев, начальник политуправления Красной армии, - целыми полками сдавались или переходили в ряды Красной армии. И, наоборот, из Красной армии перебегали к белым также целые крестьянские части. Мотив при этом был один и тот же у обеих половинок перебежчиков: гражданский мир»[46].

Генерал Деникин с горечью отмечал, что русский народ «не усыновил также в родительской любви своей ни красной, ни белой армии: не нес им в жертву добровольно ни достатка своего, ни жизни»[47].

Вот почему массовые побеги из подобных «формирований» (или уклонение от «призыва») были не преступлением, а естественной реакцией психически здоровых людей, понимавших всю бессмысленность гражданской войны, не желавших участвовать «в войне всех против всех». (То есть, в условиях собственно гражданской войны едва ли можно вообще говорить о коллаборационизме и коллаборационистах.)

А.В. Посадский не учитывает кардинальных политических изменений, произошедших к 1941 году. К этому времени большевики, победившие в Гражданской войне, сумели создать легитимное, признанное в мире, государство[48].

В годы Великой Отечественной войны наблюдалось, действительно, дезертирство, т.е. «самовольное оставление военной службы, или уклонение от призыва в армию»[49], что естественно рассматривалось как уголовно наказуемое преступление, совершенное против своего народа, буквально истекавшего кровью в ожесточенных боях с агрессором.

В ходе Великой Отечественной войны сравнительно небольшая часть граждан Советского Союза, встав на путь коллаборационизма, добровольно выступила на стороне нацисткой Германии[50]. Многие из этих людей стали частью нацистского военного и полицейско-карательного механизма.

Именно поэтому, после окончания войны они вполне логично выдавались, например, американцами советским властям, т.к. были взяты в плен «в германской форме» или их сотрудничество с «врагом» было доказано в ходе следствия «на основании серьезных доказательств»[51].

Знаменательно и другое: в 2001 году Военная Коллегия Верховного суда Российской Федерации отказалась реабилитировать бывшего генерала РККА А.А. Власова. Однако прах бывшего царского генерала А.И. Деникина был с почестями погребен в самом центре Москвы[52]. И это не смотря на то, что в годы Гражданской войны он руководил действиями одной из противоборствующей сторон. Связано это было, прежде всего, с тем, что в годы Великой Отечественной войны А.И. Деникин, как настоящий русский офицер-патриот, не пошел на сотрудничество с немцами и, в определенной степени, способствовал победе СССР над нацистской Германией, хотя оставался непримиримым противником большевизма.

Коренное отличие гражданской войны от отечественной видно и в том - за что награждали орденами и медалями и кого считали героями.

Напомним: в советское время широко использовался пропагандистский трюк с прославлением т.н. «героев гражданской войны». Но были ли они героями в действительном смысле этого слова?

Так, И.Ф. Федько (1897-1939) в марте 1921 года участвовал в подавлении Кронштадтского восстания, за что был награжден третьим орденом Красного Знамени. За участие в ликвидации Антоновского восстания был награжден четвертым орденом Красного Знамени[53].

Г.К.Жуков (будущий крупный полководец Великой Отечественной войны 1941-1945 гг.) получил в 1922 году первый орден – орден Красного Знамени – за участие в боях с антоновцами под Жердевкой в марте 1921 года[54].

Ф.К.Миронов, бывший казачий войсковой старшина, в годы Гражданской войны «отличился» в успешных операциях против своих же «братьев-казаков». В 1920 году он принял командование 2-й Конной армией, сыгравшей значительную роль в разгроме Русской армии Врангеля в Крыму. За «подвиги» в Гражданской войне Миронов был награжден орденом Красного Знамени (1918 г.) и «почетным революционным оружием с вызолоченным эфесом и наложенным на него орденом Красного Знамени» (1920 г.)[55].

Главным же содержанием Великой Отечественной войны 1941-1945 гг., еще раз подчеркнем, было отстаивание независимости Отечества, реально существовавшего легитимного государства, на защиту которого поднялось абсолютное большинство граждан СССР, среди которых численно преобладали крестьяне.

Именно в борьбе с внешним врагом более 11 тысяч граждан СССР были удостоены высшего почетного воинского звания – Герой Советского Союза. Среди них был и генерал Дмитрий Михайлович Карбышев. Как известно, попав в бессознательном состоянии в фашистский плен, он, однако, отказался сотрудничать с гитлеровцами (не смотря на то, что в прошлом был царским офицером).

В ночь на 18 февраля 1945 года в концлагере Маутхаузен, в числе других заключённых, он был казнен. Его имя стало символом несгибаемой воли, стойкости и верности военной присяге.

Все эти факты однозначно свидетельствуют в пользу того, что термин «зеленые» не может использоваться в академических трудах для характеристики коллаборационистских формирований периода Великой Отечественной войны.

В этом же плане не может не вызывать возражения, используемое А.В. Посадским, словосочетание «партизанско-повстанческая борьба на оккупированных и прифронтовых территориях»[56]. И в этом случае А.В. Посадский никак не обосновывает необходимости использования этого понятия применительно к особенностям Великой Отечественной войны (видимо, считая его также самоочевидным).

Вместе с тем, известно, что в то время партизанами называли прежде всего тех граждан СССР, которые боролись за освобождение Отечества от германских захватчиков.

Термин же «повстанцы» используется, главным образом, для обозначения людей восставших против социальной несправедливости, как правило, в условиях гражданской войны, или менее крупного по своим масштабам внутреннего социального конфликта.

Вряд ли этот термин может быть использован в качестве синонима по отношению к коллаборационистам – гражданам СССР, добровольно вступившим в союз с внешним врагом. То есть и в этом случае можно констатировать логическую уловку - необоснованное объединение в одном понятии содержания разных по смыслу терминов.

Использование А.В. Посадским логических уловок объясняет и другое - почему он не проводит необходимой академической критики соответствующей терминологии, встречающейся в исторических источниках и литературе ("повстанцы", "зеленые").

В своей монографии А.В. Посадский постоянно напоминает о том, что в местах «самоорганизации» крестьян (имеется в виду коллаборационистские формирования 1941-1944 гг.) - в период коллективизации фиксировалось «вооруженное сопротивление»[57].

Но существует ли здесь прямая и очевидная связь с событиями Великой Отечественной войны? Ведь для того, чтобы доказать наличие этой связи, нужны очень серьезные документальные, причем, массовые свидетельства, которые должны статистически установить количество крестьян - участников выступлений времен коллективизации - в составе «антисоветских» «крестьянских» военизированных формирований периода Великой Отечественной войны.

Но сначала нужно установить процент собственно крестьян хотя бы в большинстве коллаборационистских военизированных формирований по годам (1941-1944 гг.). А.В. Посадский же не дает полной картины, а пишет лишь о наличии «отрывочных данных»[58] о крестьянском происхождении коллаборационистов.

Может быть, это случайное совпадение, но рассуждения А.В. Посадского очень созвучны положениям, изложенным в печально известном власовском «Манифесте Комитета освобождения народов России». В этом документе, в частности, указывалось, что «Освободительное Движение Народов России является продолжением многолетней борьбы против большевизма…»[59]

Если это не случайное совпадение, то становится более понятным - почему в трактовке А.В. Посадского немецкая оккупация стала лишь катализатором этой «многолетней» борьбы.

Видимо, поэтому А.В. Посадский представляет рост численности коллаборационистских формирований как «самоорганизацию крестьянства», а формы «противоборства» с тогдашним советским политическим режимом как проявление «творчества».

Надуманность концепции «самоорганизации» применительно к событиям Великой Отечественной войны можно проиллюстрировать на примере т.н. «Локотского округа» («Локотский административный округ»[60]), истории которого А.В. Посадский уделяет особое внимание. Вероятно, в его представлении история этой «республики» и есть «классический» пример «крестьянской самоорганизации» того времени.

Он пишет: «Вооруженные силы Локотского округа начались с самооборонческого отряда в 18 человек, который весной 1942 г. превысил 1600. Затем начались мобилизации молодежи 1922-1928 г.р., что позволило создать пятиполковую бригаду, известную как Русская Освободительная Народная армия. Значительная часть вооруженных сил Локотского самоуправляющегося округа также представляла собой местную деревенскую самооборону. При численности в 10000 бойцов в боевых частях на начало 1943 года, фактическая численность РОНА составляла 20 тысяч солдат и офицеров ввиду использования так называемых некадровых бойцов, контингент которых зачастую составляли негодные к военной службе по состоянию здоровья и многосемейные. Внештатные бойцы не получали обмундирования и других видов довольствия, имели более свободный график службы, несли охрану деревень по месту жительства»[61]. А.В. Посадский особо подчеркивает, что «постоянное противоборство с партизанами доказало эффективность соединения»[62].

Однако автор монографии не приводит достаточно полной информации о том - как проходил процесс пополнения этих «вооруженных сил». Ведь сам факт численного роста коллаборационистского формирования еще не говорит о том, что все зачисленные в него были добровольцами или сознательными политическими противниками сталинской системы. (Для сравнения: во Франции, хотя там не было режима, подобного сталинскому, во время Второй мировой войны наблюдался массовый коллаборационизм, в т.ч. и военный.)

Таким образом, А.В. Посадскому, в первую очередь, нужно было на солидной документальной базе показать, что массовый приток бойцов в «РОНА» был добровольным. Он же пишет о «мобилизациях», которые и позволили «создать пятиполковую бригаду, известную как Русская Освободительная Народна Армия»[63].

Затем исследователь, опять же на документальной основе, должен был выявить причины добровольного вступления в ряды «РОНА». Они могли быть самыми разными: возможность регулярного получения продовольственного пайка, стремление избежать отправки на работы в Германию или повысить свой социальный статус в условиях оккупационного режима.

Добровольно в "РОНА" могли вступить уголовные элементы - там не только кормили, одевали, снабжали оружием, но и всячески поощряли участие в варварских акциях против партизан и мирного населения.

Лишь выяснив реальные причины вступления в "РОНА", можно подступиться к поиску ответа на другой важный вопрос - сколько же было в "РОНА" добровольцев - политических противников сталинского режима? Но и этого будет недостаточно. Понадобятся исследования, фиксирующие изменения в политических настроениях коллаборационистов по мере развертывания событий Великой Отечественной войны.

По итогам изучения данной проблемы ученый должен каким-то образом раскрыть содержание соответствующей методики исследования.

То есть традиционная игра "в примеры", которой до сих пор увлекаются некоторые историки, в т.ч. и А.В. Посадский, в данном случае бессмысленна - нужны статистические обобщения. Без них вся концепция А.В. Посадского о «самоорганизации» крестьянства в «антисоветские» формирования на оккупированной немцами территории лишается каких-либо убедительных оснований.

Нужно учитывать, что германское командование, чтобы обеспечить регулярный приток бойцов во «вспомогательные части» и иные подобные формирования, использовало целый комплекс специальных мер: от пропагандистских акций, с помощью которых среди населения оккупированных территорий подрывалась вера в возможность победы Красной Армии - до шантажа, провокаций и угроз.

В этой связи можно согласиться с Б.Н. Ковалевым, который в своей монографии «Коллаборационизм в России в 1941-1945 гг.: типы и формы» показал, что "от безысходности многие соглашались надеть фашистский мундир, надеясь при удачном случае с оружием в руках перейти на сторону партизан или Красной Армии"[64].

А.В. Посадский же, не имея необходимых документальных подтверждений, пытается простой рост численности «РОНА» преподнести как "самоорганизацию" крестьян, как доказательство их политического выбора в пользу борьбы со сталинским «режимом властвования» в союзе с внешним врагом - нацистской Германией.

Видимо, автор монографии считает, что это позволило бы "крестьянам" получить "в отчасти полосе свободы" больше "официальных возможностей для проявления самодеятельной активности в сфере политической и военной".

Сомнение в обоснованности такого подхода еще более усиливается, если взять во внимание тот факт, что этот исследователь затушевывает, а то и просто игнорирует широко известные факты, не вписывающиеся в его «синергетическую» концепцию «самоорганизации» крестьян, а именно:

1) так называемая «Локотская республика» появилась при прямой поддержке немецкого командования[65];

2) именно гитлеровское командование реорганизовало Локотский район в уезд, а затем (на основании приказа командующего 2-й танковой армии генерал-полковника Рудольфа Шмидта от 19 июля 1942 года) в округ, включив в его состав 8 районов Орловской и Курской областей[66];

3)это же командование назначило Б. Каминского «обер-бургомистром», обязав его «заботиться о спокойствии и порядке» на территории округа и «осуществлять поставки продовольствия» для немецких войск[67];

4) именно гитлеровцы «предоставили» Каминскому офицеров из числа советских военнопленных[68];

5)т.н. "РОНА" получала оружие и униформу от германцев[69];

6) «РОНА» принимала самое активное участие в жесточайших карательных акциях против мирного населения и патриотов-партизан, тем самым реально помогала немецкой армии "зачищать" тылы.

Всего на территории Брянской и Витебской областей в 1941—1943 годах подразделения "РОНА" полностью сожгли 24 деревни и 7300 колхозных двора, разрушили 767 общественных и культурных учреждений, уничтожили более 10 тыс. советских граждан, заживо сожгли 203 человека[70].

Именно в Локоте действовала печально знаменитая "Тонька-пулеметчица" - палач Антонина Макарова (Парфенова, Гинзбург), лично расстрелявшая из пулемета множество партизан, членов их семей, мирных жителей, укрывавших партизан или заподозренных в нелояльности к гитлеровцам и их пособникам[71];

7) в начале марта 1943 года, когда советские войска достигли окраин Локотского округа, многие «каминцы», не принимая боя, дезертировали, а до 700 человек перешли на сторону партизан. В августе — сентябре этого же года к партизанам перешли 500 бойцов. 15 сентября к партизанам ушла в полном составе рота под командованием капитана Проваторова вместе с 15 лошадьми, 12 повозками, минометом, 3 пулеметами, 10 автоматами и 60 винтовками. Готовился к переходу и майор Тарасов, командир 2-го стрелкового полка. Но переход по случайности не состоялся - "неожиданно" в штабе полка появился Каминский, и большинство офицеров, ранее поддерживавших Тарасова, "быстро от него отвернулись". В результате Тарасов и еще 8 человек были казнены. В ночь с 16 на 17 сентября к партизанам перешло 27 бойцов во главе с капитаном Малаховым», и еще 126 человек из разных батальонов 2-го полка. 25 сентября из бригады ушли 30 танкистов.

В отчете за октябрь 1943 года Центрального Штаба партизанского движения при Ставке Верховного Главнокомандования указывалось, что «бригада изменника Каминского, насчитывавшая ранее до 12000 человек личного состава, на 4 октября 1943 года имела в своем составе только 3600 человек. Остальной состав бригады или дезертировал, или перешел к партизанам, или арестован немцами. В бригаде существовали подпольные группы, ставившие своей целью убийство Каминского и организационный переход к партизанам»[72];

8) 17 июля 1944 г. т. н. "Русская освободительная народная армия" была официально реорганизована в штурмовую бригаду СС "РОНА", а 1 августа этого же года был издан приказ об образовании 29-й гренадерской дивизии СС "РОНА" («1-я русская»)[73]. Таким образом, лицемерные рассуждения о "самоуправлении" были отброшены, и «РОНА» стала подразделением войск СС;

9) 31 июля 1944 г. главе "самоуправляющихся крестьян" - Брониславу Каминскому - гитлеровцы присвоили звание ваффен-бригадефюрера и наградили Железным крестом 1-й степени[74];

10) в августе 1944 года «каминцы»-эсэсовцы приняли участие в подавлении Варшавского восстания. Сводный полк «РОНА» под командованием штурмбанфюрера СС И. Фролова проявил чрезвычайную жестокость. Мародёрством занимались как гитлеровцы, так и каминцы[75].

©Кузеванов Леонид Иванович, кандидат исторических наук, доцент, 2010-2017

Материал размещен с разрешения автора.

Читать далее: гл. III. Постмодернистское «конструирование» прошлого. Часть 3.

Вся информация, размещенная на данном сайте, предназначена только для чтения с экрана монитора и не подлежит дальнейшему воспроизведению и/или распространению в какой-либо форме, иначе как со специального письменного разрешения НЭИ "Российская историография" и автора. Все права защищены.

Содержание

Введение

Глава I. Основные черты академического познания

Глава II. Академическая парадигма исторического познания

Глава III. Постмодернистское "конструирование" прошлого

Заключение

Библиография и именной указатель

| Дата размещения: 18.02.2017 |


Аннотации

» См. все аннотации

© НЭИ "Российская историография", 2017. Хостинг от uCoz.