"Критика идеи насилия как идеи прогресса". Очерк истории отечественной общественной мысли 1986 -1991 гг. (Ч.1) - История общественной мысли - Тематика - Статьи - "Российская историография"

Навигация

Главная страница

Библиография

Тематика публикаций:

» Историография
» Теория и методология истории
» История общественной мысли
» Церковная история
» Монографии, книги, брошюры

Историческая энциклопедия

Источники

Полезная информация

Выписки и комментарии

Критические заметки

Записки, письма, дневники

Биографии и воспоминания

Аннотации

Обратная связь

Поиск по сайту


Статьи

Главная » Статьи » Тематика » История общественной мысли

"Критика идеи насилия как идеи прогресса". Очерк истории отечественной общественной мысли 1986 -1991 гг. (Ч.1)

Корни некоторых кризисных явлений, имеющих место в современном российском обществе, уходят в период горбачевской перестройки. Именно тогда были предприняты попытки сконструировать и внедрить в реальную жизнь образ обновленного общества. Именно в то время произошел небывалый для России скачок в общественном сознании.

Огромную роль в этом процессе первоначально сыграли мастера культуры. «Дети Арбата» Рыбакова, «Плаха» Айтматова и др. буквально взорвали советское общество, вызвали небывалый читательский бум.

Обсуждение этих антисталинских, антибюрократических произведений вызвало поток публицистических работ. Сталкивались не только точки зрения на романы Рыбакова или Дудинцева - сталкивались взгляды на пути развития страны, идейное и культурное наследие, историю.1 Философы, экономисты, социологи, историки, политологи с разных сто­рон пытались искать ответ на главный вопрос, четко сформулированный И. Клямкиным,—«почему та политика, которая провозгласила себя служанкой правды... обернулась таким цинизмом, таким разрывом с элементарными представлениями о добре и зле, каких цивилизованный мир до сих пор не видывал?»2.

В связи с этим встает задача большой научной важности - проанализировать и обобщить то огромное количество взглядов и мнений о причинах, истоках и сути кризиса, в который попало наше Отечество, высказанных в 1985-1991 г.г. в различных средствах массовой информации.

Данная очерк посвящен анализу ряда направлений общественной мысли, отраженных на страницах журнала «Новый мир» в 1986-1991 г.г.

Общественно-политический и литературно-художественный журнал «Новый мир» занимает особое место в ряду других отечественных изданий. В период хрущевской «оттепели» его редакция твердо занимала антисталинскую позицию. Это было важным культурным и общественно-политическим завоеванием так называемой «либеральной эпохи»3. Вместе с тем, эта позиция была противоречивой из-за особенностей мировоззрения главного редактора журнала Л. Т. Твардовского. Александр Исаевич Солженицын метко охарактеризовал эту неординарную личность: «Он и был, великан, из тех немногих, кто перенес русское национальное сознание через коммунистическую пустыню. Но его перепутало и сломало жестокое проклятое советское сорокалетие, все силы ушли туда»4.

В 1986-1991 г.г., как и при Л. Т. Твардовском, ведущие интеллектуалы страны, писатели считали за большую честь поместить свои произведения на страницах «Нового мира». Этим, во многом, объясняется высокий качественный уровень публикаций в журнале этого периода.

В 1987 г. Ю. Буртин, говоря о задачах «реальной критики», констатировал, что существующая критика одобряет новые, прогрессивные произведения («Плаха» Айтматова, «Пожар» Распутина), но не идет дальше, как в свое время шел Добролюбов. Ю. Буртин имел в виду необходимость «публицистического исследования действительности».5

Для такой констатации были веские основания. Именно в 1987 г., году семидесятилетия Октябрьской революции, хвалебные, псевдонаучные статьи, выступления заполнили журналы, газеты, радио и телевидение. Например, в рецензии Н. Анастасьева на книгу «Зарубежная художественная публицистика и документальная проза» утверждалось, что Октябрьская революция изменила политическую карту мира, преобразила человечество духовно, нравственно, интеллектуально.6 Автор идеализировал В. И. Ленина, заявляя о его «нерасторжимой связи... с революционным народом». Здесь, же говорилось о враждебности капитализма здоровым и естественным устоям жизни.7

Не удержались от панегириков Октябрьской революции, В. И. Ленину историки В. Т. Логинов и Г. 3. Иоффе. Они писали: «Единственно чья роль в революции никогда не оспаривалась и не подвергалась сомнению, а признавалась всеми была роль В. И. Ленина, вдохновителя, организатора, вождя Октября... История Октябрьской революции не нуждается ни в приписках, ни в недописках, ни в переписках. Она прекрасна и величественная сама по себе». Здесь же они подтверждали «точность оценки», данной Октябрю в современных им документах КПСС.8 Ни единого критического замечания нельзя обнаружить в документальном произведении Е. Драбкиной «Раздумья в Горках».9

О преодолении культа личности Сталина и «возрождении ленинских идеалов» размышлял политолог Ф. Бурлацкий. Доктор экономических наук А. Соловьев в своем письме потребовал от редакции «Нового мира» вести дискуссии с четких классовый позиций. Он считал, что редакция журнала не должна публиковать материалы, в которых призывается «к оживлению частного предпринимательства». «Под видом хозрасчетного социализма,—утверждал А. Соловьев,— проповедуется еще одна модель мелкобуржуазного социализма»."11

Таким образом, можно говорить о том, что на страницах «Нового мира» нашла отражение ортодоксально-охранительная линия в оценке Октября, В. И. Ленина, теории марксизма-ленинизма, которая мало какое отношение имела к линии самого журнала. Это было, скорее всего, стремление как-то отреагировать на очередной юбилей, директивные решения ЦК КПСС, отразить плюрализм мнений.

Гораздо сложнее обстоит дело с позицией тех авторов, которые действительно по-новому стремились оценить советское прошлое, постулаты марксизма-ленинизма. Экономист И. Шмелев опубликовал в «Новом мире» проблемную статью «Авансы и долги», вызвавшую широкий общественный резонанс. Он утверждал, что сталинская админист­ративная система, победившая в советской России, ничего общего с социализмом не имела. На этом основании им был сделан вывод о том, что ошибочно считать ее воплощением на практике идей марксизма-ленинизма.12

Этот вывод составил целый этап в развитии отечественной общественно-политической мысли периода перестройки. Ведь до этого речь шла только об ошибках, искривлениях, деформациях, в строительстве социализма. Но как ученый, Н. Шмелев не мог обойти вопроса о .роли Октябрьской революции, В. И. Ленина. Октябрьская революция «застала нас, - писал он, - не вооруженной продуманной законченной экономической теорией социализма», «в какой-то момент Ленин, поглощенный этой борьбой не на жизнь, а на смерть, видимо, и сам стал верить в то, что приказные методы—это и есть основные методы социалистической экономики»."13

Кронштадтские события, крестьянские восстания, спад революционного движения на Западе заставили В.И.Ленина, партию большевиков перейти к новой экономической политике. По мнению Н. Шмелева нэп означал резкий разрыв с недавним прошлым. Это была своего рода «революции в экономическом мышлении», переход от «административно­го» к «хозрасчетному социализму».14

Другой ученый-экономист, О. Лацис, считал, что «хозрасчетный социализм» имел место в двадцатые годы в СССР, а в 60—80-е годы — в группе социалистических стран Восточной Европы. Правда, О. Лацис, в отличие от Н. Шмелева, думал, что в нашей стране был построен социализм, но не совсем тот, что завещал В. И. Ленин.15

Член-корреспондент АН СССР Н. Петраков также отмечал большую гибкость В. И. Ленина при введении нэпа, подводил читателя к выводу о том, что эта гибкость и сама новая экономическая политика были плодом гения Ленина.16

Нельзя не увидеть во всех этих рассуждениях стремление доказать, что был в советской истории период, пусть небольшой, когда страна развивалась нормально, с использованием экономических методов. Нэп они преподносили как образец творческого развития марксистско-ленинской теории, путь к научному, «хозрасчетному» социализму.

О подмене марксизма и ленинизма писал А. Гангнус в статье «На руинах позитивной эстетики». При этом он оговаривался, что сталинизм мог возникнуть и без Сталина, а «ленинизм без Ленина невообразим».17

В конце 1988 г. «Новый мир» опубликовал обширную статью члена-корреспондента АН СССР Г. Лисичкина «Мифы и реальность. Нужен ли Маркс перестройке?». По сути дела это была одна из последних фундаментальных попыток доказать противоположность и несовместимость марксизма и сталинизма.

Какова аргументация автора? Сравнивая «военный коммунизм» и сталинизм, он пришел к выводу, что в том и другом случае произошло фальшивое обобществление, а не закономерное, как предсказывали Маркс и Энгельс. Лишь закономерное, т. е. экономическое, а не административное обобществление является условием прогресса.18 Также как и его коллеги, он оценивал новую экономическую политику как самый верный путь к социализму, называл ее «революционной перестройкой жизни всего общества». Г. Лисичкин утверждал, что «в основе этой перестройки... лежал возврат к марксистскому толкованию феномена обобществления средств производства».19 После свертывания нэпа утвердился сталинизм, который ничего общего не имел с марксизмом. Автор призывал к «очищению Маркса от Сталина».20

При этом Г. Лисичкин старательно отделял Ленина от Сталина. Например, он утверждал, что пока был жив Ленин, частная собственность имела в его лице своего падежного защитника в рядах большевистских вождей.21 Это направление общественной мысли можно условно обозначить как ортодоксально-творческое.

Особняком от указанной выше группы исследователей стоял И. Клямкин со своей статьей «Какая улица ведет к храму?». Основной его постулат состоял в том, что «социализм в одной стране», отстаиваемый Сталиным и его группой, был лозунгом выживания, самосохранения, национальной обороны. Это был лозунг, который позволял «соединить идею социализма с идеей национальной независимости, с глубоко укорененным в народе чувством национального достоинства».22 Вокруг этого постулата автор пытался выстроить цепь аргументов.

Во-первых, крестьяне ненавидели кулаков и поэтому, якобы, примирились с коллективизацией. Кроме того, они не были готовы к конкуренции на рынке, боялись ее еще с дореволюционных времен. Крестьяне только-только выходили из патриархального хозяйственного уклада. Идея коллективизации напоминала им хорошо знакомую старую общину.23 Большинство русских крестьян не были похожи на европейских, поэтому и вели себя не по-европейски. Иначе они в тридцатые годы выдвинули бы своего Бонапарта. Нэп был обречен, так как не выработал механизма индустриализации, а промышленность не удовлетворяла крестьянского спроса.24

Настаивая на необходимости развивать перестройку в СССР, И. Клямкин призывал к познанию «действительных законов развития реального социализма», а «новое мышление,—по его мнению,— будет одновременно и возрождением и обогащением марксистской традиции».25 Таким образом, оставаясь на марксистских позициях, он считал, тем не менее, закономерным победу сталинизма в нашей стране. Это направление отечественной общественно-политической мысли можно определить как ортодоксально-государственническое.

В исследуемый период на страницах «Нового мира» получило поддержку редакции оппозиционное направление общественной мысли. Никто из современных историков не обратил внимания на то, что уже в 1987 г. журнал публикует письмо Л. Попковой «Где пышнее пироги?». Автор была категорически против использования цитат из произведений Ленина в качестве высшего авторитета в деле защиты «социалистических» рыночных идеалов. «Я давно спрашиваю себя: ответственно ли утверждать, что Владимир Ильич Ленин, для которого слово «либерал» (либерализм, свобода в западном смысле, конкуренция) были ругательными, принципиально стоял за рыночные отношения? Можно ли списывать со счетов всю последующую практику и теорию социализма, в которых рыночной экономике, хозяйственному либерализму, конкуренции места не было, нет и, как мне думается, никогда не будет? Никогда—потому что социализм, и это мое глубокое убеждение, несовместим с рынком по сути своей, по замыслу своих создателей, по инстинкту тех, кто сознательно воплощал и продолжает воплощать в жизнь соответствующие начала порядка»,—писала Л. Попкова.

Не без основания автор констатирует, что в самые разные периоды советской истории самые разные политики и теоретики пробовали свернуть страну на рыночный путь, но она так и не продвинулась по нему ни на шаг. Или рынок или социализм— третьего не дано, — считала автор письма. В СССР построен социализм, который замышляли Томас Мор, Компанелла и другие «предтечи научного коммунизма». Л. Попкова критиковала Г. Лисичкина, его работы, которые содержали лишь «полуправду». Особое неприятие у автора письма вызывали те ученые, которые пытались модернизировать марксизм, приспосабливать его к «злобе дня», представить Маркса эдаким сторонником мирного перехода от капитализма к социализму.26

Публикация в юбилейном 1987 году на страницах государственного журнала такого явно «антисоветского», «антиленинского», «антипартийного» материала до сих пор остается загадкой. Была ли соответствующая реакция со стороны партийных и иных органов? На этот вопрос могут дать ответ только архивные исследования.

В 1988 г. разработку этой же темы продолжил А. Нуйкин. Он был убежден, что попытки создания конгломерата из элементов старой административной системы и новой, основанной на экономическом стимулировании, заранее обречены. Вся советская история наглядно свидетельствует, что путь администрирования ни с экономическими методами руководства, ни с демократией, ни с самоуправлением, ни со справедливостью, ни с нравственностью не совместимы принципиально.27

Начиная с 1989 г. оппозиционная критика приступает к более смелому анализу темы «Партия и ее место в обществе». На страницах «Нового мира» первым по этой проблеме выступил И. Золотусский. Он писал, что «сейчас у нас нет культа Сталина, но есть культ партии». Партия, как и воплощаемые ею идеи, оказывается всегда права. Могут ошибаться деятели партии, партия же—никогда. В стране сформировалось коллективное идолопоклонство. Культ партии был перенесен на личность Ленина. «Все что писал Ленин, превращается в «учение», в заповедь, в инструкцию для исполнения». Слово «система» относят к некой административно-командной иерархии, не имеющей якобы никакого отношения к социальному целому. «Это,—считал автор,—страх назвать вещи своими именами, прокладка из полуправды, которая смягчает удар обо всю правду».28

С монопольным положением партии И. Золотусский связывал опасность правого переворота в СССР. «Одного мановения сверху достаточно, чтобы стрелка часов пошла в обратную сторону». Поводом для такого вывода послужил факт публикации в органе ЦК КПСС «Советская Россия» (без всякого комментария редакции) статьи Н. Андреевой «Не могу поступиться принципами».29

Проблеме демократии и партийного единства была посвящена большая статья И. Клямкина (1989 г.), который выступил в этот раз с более радикальных позиций, близких к оппозиционному направлению. «Демократия и партийное единство — вот две идеи, два коренных принципа, которые жизнь столкнула в острейшем противоборстве», - писал автор. Победу партийного единства над демократией, он, в отличие от многих исследователей тех лет, относил не к 1929 г., году «великого перелома», а к 1921 году, к резолюции X съезда партии «О единстве партии».

По-новому И. Клямкин трактовал и «политическое завещание» Ленина. Лениным, по его мнению, двигала «не идея демократии, как многие сегодня считают, а идея единства, мысль о предупреждении раскола среди вождей...»30 Стремление к тотальному единству привело к роковым последствиям. Если организация, обладающая монополией на власть, допускает подавление меньшинства, то она открывает дорогу личной диктатуре, перед которой сама оказывается безоружной.31

Обращаясь к статье Н. Андреевой «Не могу поступиться принципами», ставшей политической сенсацией 1988 г., Клямкин пишет: «Надо отдать себе отчет в том, что известная статья «Не могу поступиться принципами»… не просто рупор чьих-то интересов (хотя и рупор, конечно), что за «принципами» скрывается желание сохранить партию в ее прежней роли садовника, пересаживающего идеалы и цели («принципы») из идеологического питомника в повседневное наше существование».32

Вершиной оппозиционного направления общественно-политической мысли в 1990 г. (когда в условиях надвигавшегося политического хаоса критиковать правящие круги стало гораздо легче) явилась обширная статья А. Ципко «Хороши ли наши принципы?». Редакция журнала достаточно ясно определила положительное отношение к этому материалу. Статья была снабжена предисловием главного редактора, в котором он говорил о советском опыте как о «достаточно горьком». Статья квалифицировалась им как «серьез­ная», «решительная», представляющая интерес для Запада и Востока.33 И, действительно, эта статья впитала в себя многое из того, что уже было сказано в эмигрантской литературе, в литературе периода перестройки. Сам автор выступил в свое время с интересным циклом статей под общей рубрикой «Истоки сталинизма».34

Главный порок власти в СССР автор видел в некомпетентности ее представителей. Говоря о первых большевистских руководителях, он называл их «самоучками, не получивших систематического образования, знавших только одну профессию —революционную борьбу, не имевших элементарных представлений об основах организации современного производства».35

Рассматривая проблему насилия, автор считал, что Маркс раньше, чем Ленин, пришел к мысли о необходимости революционного террора. И Маркс, и Ленин были поклонниками якобинской диктатуры, оба оправдывали плебейский террор эпохи Французской революции. А. Ципко высказывает особую точку зрения на исторические судьбы марксизма в России. «Не было никакого русского марксизма. Был только тот марксизм, который мог возникнуть среди русской интеллигенции после знакомства с теми работами, которые сами основатели научного социализма рекомендовали для издания в России, и прежде всего после знакомства с «Манифестом Коммунистической партии», открыто призывавшем к разрушению старого мира».36

Автор, также как и Л. Попкова, полемизирует с Г. Лисичкиным по поводу ленинского «хозрасчетного социализма». Он считал, что трагедия нашего общества заключалась не в том, что Сталин отступил от ленинского учения об обобществлении, как он его сформулировал весной 1918 г., а в том, что он вернулся к нему после смерти Ленина и смело следовал этому учению.37 Сталинизм, по мнению А. Ципко, есть плата за экономический утопизм марксизма, за стремление отвлечься от соображений предпринимательского интереса.38 Автор статьи считает, что учение Маркса и Энгельса о коммунизме нельзя назвать даже вполне научной гипотезой, ибо в основе его посылка, которая ничем не подкреплена, кроме веры.39

Таким образом, условно можно выделить несколько направлений отечественной общественно-политической мысли изучаемого периода: ортодоксально-охранительное, орто­доксально-творческое, ортодоксально-государственническое и оппозиционное.

Ортодоксально-охранительное направление отстаивало незыблемость, данных еще при Сталине, оценок Октябрьской революции, В. И. Ленина, марксизма-ленинизма. Представители этого направления были категорически против введения в нашей стране рыночных отношений, частного предпринимательства. Они требовали запрета на публи­кации, в которых доказывалась их необходимость.

Ортодоксально-творческое направление, оставаясь на позициях марксизма, социалистического выбора, тем не менее пыталось с научных позиций объяснить причины и истоки кризиса советского общества. Представители этого направления не считали то общество, которое было построено за годы Советской власти, социалистическим (или недоста­точно социалистическим). Это направление для обозначения сути существующего строя оперировало термином «административная система» (или административно-командная система), стремясь этим показать, что марксизм-ленинизм ничего общего не имеет со сталинизмом, с его методами управления. Особенностью данного направления общественно-политической мысли является пристальное внимание к периоду нэпа. Именно в нем они видели начавшееся воплощение, творчески развитой Лениным, марксистской теории, настоящего, «хозрасчетного» социализма.

Ортодоксально-государственническое направление, также оставаясь на позициях марксизма и социалистического выбора, считало однако, что сталинизм, утвердившаяся административная система, были неизбежны в нашей стране в силу авторитарных, исторических традиций, низкого культурного уровня населения, своеобразной исторической си­туации в стране. Не отрицая пагубных последствий господства этой системы, представители этого направления склонны были представлять сталинизм как символ патриотического, национального и государственного единства.

Оппозиционное направление отечественной общественно-политической мысли, открыто заявившее о себе в государственной печати в 1987 году, отвергало марксизм-ленинизм как научно несостоятельное учение. Представители этого направления считали несовместимым социализм и рынок, выступали не только против культа Сталина, но культа Ленина и КПСС. Они предлагали введение рыночных отношений, частного предпринимательства, частной собственности, многопартийности. Сталинизм в их понимании—прямое порождение марксизма-ленинизма.

Однако нельзя ограничиваться констатацией только этих течений общественно-политической мысли. Важным направлением в деятельности журнала «Новый мир» в ис­следуемый период была публикация материалов, освещающих содержание, смысл и значение общечеловеческих и национальных ценностей в контексте отечественной и мировой истории. В нашей трактовке – это позитивное направление отечественной общественной мысли, на которое практически не обращают внимания современные исследователи.

Один из автором «Нового мира» А. Злобин полагал, что гвоздь начавшейся тогда перестройки в том, что людям стало не все равно - как, какими средствами, какой ценой осуществлять преобразования. 40 Размышляя об отечественной истории в контексте XX века, цене социальных экспериментов, автор утверждал, что очень легко уничтожить богатство и очень трудно, почти невозможно, уничтожить бедность. XX век доказал, что очень легко уничтожить свободу и очень трудно, почти невозможно, уничтожить рабство. Очень легко перенять способ потребления и очень трудно, почти невозможно, перенять способ производства.41 Но одно бесспорно для А. Злобина, что любые эксперименты, пре­образования не должны больше производиться за счет и против человека. Перестройку надо начинать не с экономики, а с человека, чтобы он мог возвратиться «в себя».42

И. Виноградов, продолжая разговор о назначении человека, обратил свой взор на «окраины нашего бытия». Анализируя повесть С. Каледина «Смиренное кладбище», он вместе с автором обнаруживает, что люди работающие в этом скорбном месте, где очень трудно говорить о какой-либо «перестройке», составляют «реальный слой реальной народной почвы», часть реальной народной жизни. Эти люди сохранили в себе серьезное отношение к религии, к ее таинствам и мистическому ореолу. Причем, это не невежество, как считалось совсем недавно, а соприкосновение с той «инстанцией», которая называется духовной: культурой и значение которой в том, что она есть всегда некий целостный образ мира и человека в нем, способный сообщить жизни человека тот или иной безусловный смысл и тем самым определить всю систему его жизненного ориентирования.

Автор убежден, что, так называемый «человеческий фактор», о котором так много говорилось в то время в официальной печати, невозможен «без того центрального духовного ядра в человеке, в обществе, в нации, в стране, без которого и само понятие «человеческий» лишается всякого смысла».43 Вот почему, наряду с экономическими, политическими, правовыми преобразованиями еще важнее восстановление и во многом созидание заново того целостного образа мира, того духовного идеала и ориентира, ко­торый действительно обладал бы безусловным содержанием и потому способен объединить общество, придать его жизни и его заботам о себе высший духовный смысл и оправдание.44

В связи с приближавшимся 1000-летием крещения Руси, журнал начал активно публиковать материалы крупных ученых по реабилитации христианства, милосердия, гуманизма. Насколько это было необычно для того времени говорит тот факт, что в 1986 г. продолжали выходить массовыми тиражами книги, в которых по-прежнему утвержда­лось, что религиозная идеология обожествляет власть эксплуататоров, оправдывает неравенство, частную собственность, эксплуатацию человека человеком, что благотворительность чужда природе социалистического строя, унижает достоинство и честь советских граждан.45

Первым с новым словом о религии в «Новом мире» выступил философ А. Гулыга. Автор справедливо считал, что мораль общечеловечна. Она включает в себя постулаты индивида, осознающего себя в своих поступках частью человеческого рода. Мораль — это абсолютная нравственность, единая для всех, безусловное служение Добру. Воспитание морали в течение веков способствовала религия.

Здесь же автор замечает, что у него «дрожит рука», когда он вывел слово «религия». «Дрожит не от неуверенности, а потому, что я предвижу гнев наших «научных атеистов, готовых предать анафеме за любое «доброе слово о религии». Только вульгарное безбожие отрицает связь религии и морали. А ведь длительное время термины «религия» и «мораль» были равнозначны. «Научные» атеисты делают вид, что всего этого не было, что религия не служила «вековым символом духовного поиска и служения добру». Именно поэтому А. Гулыга высоко оценил роман Ч. Айтматова «Плаха». Этот роман, по его мнению, сыграл положительную роль, введя проблему религии в наше массовое сознание.46

Непродуктивен и псевдонаучен тот атеизм, который в религии видит только результат страха и обмана, только средство угнетения, который вычеркивает религию из истории культуры.47 Религия активно влияла на культурный облик народа в целом, на социальное устройство и, особенно, на формирование общечеловеческих ценностей. Игнорирование религии было одной из причин исчезновения понятия святости жизни и таинства смерти.

Автор выступал в защиту русского мыслителя В. Соловьева. «Его главный труд «Оправдание добра» —одно из величайших сочинений в истории этики», — считал А. Гулыга. На первое место В. Соловьев ставил чувство стыда, которое удерживает от аморального образа жизни. Кроме стыда и жалости Соловьев называл третье обязательное условие морального фундамента человека — благоговение, которое сообщает человеку радостное чувство того, что высшее добро есть, наполняет смыслом его бытие.48 Гулыга полагал, что отвергая Бога, мы не должны отбрасывать идею морального абсолюта, не должны забывать о благоговении. «Бога нет, но это не значит, что все дозволено. Бога нет, но каждый должен носить его в своем сердце — этот афоризм родился в наши дни», — подчеркивал автор

«Чувство неоплаченного долга перед предками, «отцами» за переданную тебе культуру, положенное на чувство ответственности перед «детьми», потомками, стремление передать им культурную эстафету в сохранности, в обогащенном виде —вот основа морального поведения, повеления к добру»,— писал А. Гулыга. Он одним из первых в стране призвал достойно отметить великий праздник 1000-летия крещения Руси, прекратить конфронтацию между государством и церковью, обществом.49

В юбилейном 1988 г. на страницах «Нового мира» получила развитие тема «Христианство и культура». Д. С. Лихачев подчеркивал, что христианство в целом способствовало возникновению сознания единства человечества. Оно давало прежде всего сознание общей истории человечества и участия в этой истории всех народов. Христиан­ство принесло на Русь и сознание равенства. Живопись, музыка, в значительной степени архитектура и почти вся литература в Древней Руси, находилась в орбите христианской мысли, христианских споров и христианских тем.50

С.С.Аверинцев справедливо считал, что тысячелетняя годовщина события, столь значительного по своим последствиям для русской культуры, более того, для всей русской жизни, —это национальный праздник. Не менее интересны взгляды Аверинцева на русскую святость и русское понимание власти времен святой Руси. Он полагал, что у русских очень был выражен мотив непротивления, добровольной обреченности, экстатического слезного восторга «в самой бездне ужаса». Для русской традиции очень характерно почитание обиженных, попавших в беду детей— «от царевича Дмитрия до мальчика «в людях» Василия Мангазейского». Русская духовность делит мир не на три, а на два удела —удел света и удел мрака. И ни в чем это не ощущается так резко, как в вопросе о власти. Божье и Антихристово подходят друг к другу вплотную, без всякой буферной территории между ними. Все, что кажется землей, и земным — на самом деле или Рай, или Ад. Носитель власти стоит на границе обоих царств. Власть, по крайней мере власть самодержавия, —это нечто, находящееся либо выше человеческого мира, либо ниже его, но во всяком случае в него как бы и не входящее. Благословление здесь трудно отделить от проклятия.51

К. Мяло, исследуя крестьянскую культуру, складывавшуюся столетиями, пришла к выводу, что для нее характерна «диалектика космоса, социума и единичной личности, когда входя в общину (мир), человек через весь объем ее представлений одновременно как бы входил в «правильный миропорядок». Только через связь с этим порядком он и мог обрести то, что согласно универсальной христианской идее здесь выступало также как высшее благо— спасение души.52 Культура в собственном смысле слова как земледелие и «культура» как духовная деятельность занятых земледелием людей сливались здесь нерасчлененно. Это уникальная культура была уничтожена в годы коллективизации."53

О противоположности космоцентрической и техноцентрической цивилизаций писал в 1989 г. И. Шафаревич. Он выступал против идеализации рыночных отношений западного образца. Рациональность капиталистического предпринимательства относится лишь к средствам, но оно иррационально в своих целях и мировоззрении. Автор считал, что сталинизм и либеральный прогресс сближает опора на мощную технику и подавление органических, традиционных сторон жизни. Западный опыт должен быть использован, но с большой осторожностью. Надо мобилизовать опыт всех более органических форм жизни раннего капитализма, «третьего мира» и даже примитивных обществ. На Западе усиливается интерес к этой проблеме. Шафаревич также, как и К. Мяло, считал, что в России должен быть устойчивый интерес к ушедшей в прошлое крестьянской цивилизации, особенно к ее «космоцентризму» — жизни в состоянии устойчивого социального, экономического и экологического равновесия.54

Об огромном значении «органики» общественной жизни для формирования Человека писал Ю. Корхов. Исследуя пагубное влияние администрирования на человека, он замечал, что «мы не желаем видеть человека в его естественном состоянии со всеми его достоинствами и недостатками, непрерывно требуем от него только доброго и разумного. Мы никак не можем или не хотим понять, что человека невозможно принудить к благу, ему нельзя навязать добро, его нельзя сделать хорошим. Таковым он может сделаться только сам». Автор высказывает на первый взгляд парадоксальную мысль, что настоящий порядок, настоящая нравственность выкристаллизовываются из беспорядка, из стихии творческой самодеятельности людей, в которой естественно заложен и процесс самовоспитания человека. Невозможно программировать человеческую жизнь во имя порядка и нравственности. Нельзя перехитрить жизнь, «бесплатно проехать в вагоне истории, сразу прыгнуть в будущее».55

Ю. Буртин, размышлял о судьбах общечеловеческой идеи — демократии. Он считал, что «идея, которую нет необходимости ни отыскивать, ни придумывать, — это закономерно возрожденная идея демократии, широкой последовательной демократизации всей нашей общественной жизни. Идея глубоко добролюбовская и вместе с тем вечная. Судьба этой идеи воплощает в себе основную линию развития нашего общества за последние тридцать лет. С середины 50-х и в 60-е годы она явилась позитивным содержанием широкого и перспективного общественного процесса, набирающего силу несмотря на все ошибки и противоречия. В условиях начавшейся перестройки эта идея вновь естественно и логично стала в порядок дня как ее непременное условие и орудие, как ее цель и суть.

Демократизация, по мнению автора, должна была распространиться не только на политическую систему, но и на экономику, и на школу, и на сферу общественной мысли, и на жизнь творческих союзов, и на всю совокупность отношений людей между собой, на взаимоотношения с внешним миром. Иначе— сползание назад, в бесперспективное состояние, из которого только что начали выбираться.56

О трудном и противоречивом процессе формирования в СССР правового государства, рассуждал И. Грязин. Он считал, что с точки зрения теории правового государства может меняться политика, может даже не удасться перестройка, но не должна уменьшиться раз уже завоеванная степень гласности, демократии, должны быть исключены какие бы то ни было репрессии относительно тех, кто был приверженцем другой линии. Необходимо создавать такую правовую систему, которая ставит само право в некое привилегированное положение и сводит к минимуму возможность кому бы то ни было и когда бы то ни было его обойти, его не учесть, ему не подчиниться.57

С позиции правового государства, подлинной демократии, терпимости А. Латынина рассуждала о письме Н. Андреевой «Не могут поступиться принципами». Она согласна с А. Стреляным, который считал, что надо бояться того, что после осуждения этого письма «консерваторы будут вынуждены замолчать... Затыкая им рты, мы просто уподобляемся им, нет—мы можем незаметно для самих себя, стать ими». А. Латынина предупреждала, что если «мы не осознаем свободу мысли как главную ценность... мы не станем открытым обществом».58

Вот почему в обществе необходим консенсус мнений и действий. На эту тему «Новый мир» опубликовал глубокую по своей научности и конструктивности статью И. Базилевой и П. Эмерсон «Консенсус». Консенсуальная система предполагает решение социальных и политических конфликтов только демократическим путем. В СССР роль общественного мнения в принятии решений, по мнению авторов, была незначительной, а голос меньшинства зачастую оставался не услышанным.

Анализ весенних выборов народных депутатов 1989 г. показал, что сама установка на полное неприятие чьей-то точки зрения не соответствовала демократическим нормам. Верховный Совет СССР, избранный непрямым голосованием, очевидно не представлял даже большинства населения. Депутаты Верховного Совета, оказавшиеся и меньшинстве, не имели никакой реальной возможности влиять на процесс принятия решений. Полная их бесправность в Верховном Совете искажала истинную картину состояния общественного сознания, не способствовала отражению интересов граждан в политике, проводимой государством.

© Кузеванова Лариса Михайловна, кандидат исторических наук, 2008

Читать далее...

| Дата размещения: 17.05.2016 |


Аннотации

» См. все аннотации

© НЭИ "Российская историография", 2017. Хостинг от uCoz.