Навигация

Главная страница

Библиография

Тематика публикаций:

» Историография
» Теория и методология истории
» История общественной мысли
» Церковная история
» Монографии, книги, брошюры

Историческая энциклопедия

Источники

Полезная информация

Выписки и комментарии

Критические заметки

Записки, письма, дневники

Биографии и воспоминания

Аннотации

Обратная связь

Поиск по сайту


Статьи

Главная » Статьи » Тематика » Церковная история

Спорные трактовки церковной истории Балашовского края

1. Церковные жития или жития святых? О методологии исследования В.С. Вахрушева

Один из разделов своей книги «Большой, как солнце, Балашов…» В.С. Вахрушев назвал – Житие игумена Феодосия. Речь здесь идет об игумене Оптиной пустыни Феодосии (в миру Попов Федор Афанасьевич, 1824-1903 гг.), уроженце с. Большой Карай Балашовского уезда.

Однако на этой же странице данного раздела книги автор пишет, что ««Записки» это не житие, игумен Феодосий не был канонизирован…»[1]

Как же так? Если «Записки» игумена Феодосия - не житие, то зачем же было называть целый раздел книги – Житие игумена Феодосия (кавычки отсутствуют)? Почему-то эта ошибка не была замечена Ириной Роднянской – «талантливым литературным критиком» и одновременно редактором этого раздела монографии В.С. Вахрушева[2].

Но дело не только в «филологической путанице» доктора филологических наук В.С. Вахрушева. Исследователь ошибался, фактически отождествляя понятия «жития святых» и «церковные жития», смешивая церковную и научно-историческую трактовки житийной литературы. С академических позиций понятие «церковные жития» по своему содержанию шире понятия «жития святых».

В.С. Вахрушев не учел того факта, что жития обычно создавались до того, как тот или иной подвижник канонизировался церковью. Например, житие преподобного Сергия Радонежского (ок. 1314 -1392, по др. данным - 1321-1391) было написано в начале XV века его учеником Епифанием Премудрым. В списке же святых имя преп. Сергия появляется только с 1449-1450 годов[3].

Первое житие Александра Невского было написано в 1282-1283 годах во Владимирском Рождественском монастыре. Оно сохранилось в составе Лаврентьевской и Псковской Второй летописей. Церковная канонизация Александра Невского произошла лишь в 1547 году - спустя несколько веков[4].

Но разве жития, написанные Епифанием и монахами Рождественского монастыря во Владимире, не оставались таковыми (т.е. житиями) в промежутке между их созданием и канонизацией Сергия Радонежского и Александра Невского? И разве кто-то может усомниться в церковной природе этих житий?

Таким образом, биографии (жития, жизнеописания) не канонизированных (или еще не канонизированных) православных подвижников являются всего лишь разновидностью церковных житий.

Именно в этом смысле они, наряду с житиями святых (биографиями канонизированных подвижников), и интересны для исторической науки. Сам же факт канонизации, являясь сакральным для церкви, для науки – важная, но лишь дополнительная информация.

Например, длительное время каждая местность на Руси имела своих, местных святых, которых не только не везде знали, но иногда даже не признавали в других областях. Так, по данным русского историка Е.Ф. Шмурло, «вел. князь Иван III не верил в чудеса новгородского святого Варлаама Хутынского; Сергий, москвич родом, будучи назначен архиепископом в Новгород, обозвал смердом одного из своих предшественников архиеп. Моисея, чтимого там за святого;… Новгород платил той же монетой: только при Василии Темном он признал святым Сергия Радонежского…»[5]

В процессе осуществления церковных реформ патриархом Никоном были даже попытки деканонизации святых[6], крестившихся «двоеперстно». Об этом напомнили авторы многосерийного телевизионного документально-публицистического фильма «Земное и небесное», премьерный показ которого состоялся по телеканалу «Россия» в 2004 г. Как явствует из титров фильма, исторические материалы для него были предоставлены Церковно-научным центром Русской Православной церкви «Православная энциклопедия» (фильм 6-й «Раскол»).[7]

В XVIII веке произошла деканонизация ряда местных святых, а в XIX веке церковное почитание многих местных святых было восстановлено[8].

То есть реальный процесс церковной канонизации был весьма субъективным, зависимым от политической и иной конъюнктуры. В связи с этим нет никаких оснований противопоставлять разные виды церковных биографий друг другу. Все они (в той или иной степени) - носители исторической информации.

Исследователей не должно смущать старинное слово «житие», которое В. И. Даль толковал как «жизнеописание», «биография»[9]. Уместно напомнить, что нетолько в научной, но и в православной церковной литературе термин «житие» часто используется наравне с терминами «жизнеописание», «биография».

Так, в современном церковном издании «История русской святости» говорится, что «несмотря на значительную популярность, которой пользовался и до сих пор пользуется преп. Серафим, у нас еще нет его полного и по-настоящему критически составленного жизнеописания», что «…печатная биография преп. Серафима Саровского… основывается на собрании рукописных тетрадей, составленных в его окружении и известных под названием «Дивеевская летопись»[10].

Не надо забывать и о «Житии» знаменитого протопопа Аввакума, которое специалисты относят к агиографической (т.е. церковно-житийной) литературе, хотя Аввакум не был канонизирован «никониановой» церковью.

«Создавая свое «Житие», - писали Л. Дмитриев и Н. Понырко, - Аввакум впервые в русской литературе объединил в одном лице автора и героя агиографического повествования, сделав себя главным героем»[11]. В XVII же веке появляется икона с изображением Аввакума[12]. Аввакум в большинстве старообрядческих церквей и общин почитается как священномученик и исповедник. В 1916 году православная старообрядческая церковь Белокриницкого согласия причислила его к лику святых[13].

Именно как житие исследует это знаменитое произведение Аввакума П.И. Мельников (Давыдов), подчеркивая, что «впервые в его Житии проявляется ярко выраженное личностное начало (повествование от 1-го лица), которое долгое время подавлялось навязанными личности традиционными трафаретами средневекового искусства слова»[14]. Этот же исследователь подробно анализирует другое, такое же по форме старообрядческое житие – «Житие Епифания»[15].

Уместно подчеркнуть, что патриарх Никон – исторический противник старообрядчества – не был канонизирован «своей» Церковью, видимо, по чисто политическим мотивам (пытался подчинить светскую власть церковной). Однако «Житие святейшего патриарха Никона, писанное некоторым бывшим при нем клириком» существует - оно было опубликовано в первой четверти XIX века[16].

Удивительно, но в 1997 г. В.С.Вахрушев писал следующее: «Символическое совпадение – наша житийная литература начинается сказанием о игумене Феодосии и заканчивается «Записками» игумена Феодосия…»[17] Кроме того, ученый высказал предположение, что Феодосий после кончины в 1903 г. «мог бы быть канонизирован церковью вместе с Серафимом Саровским»[18].

Таким образом, в 1997 г. В.С. Вахрушев фактически признавал «Записки» разновидностью житийной литературы, а в 2007 г. он пишет о них же, что это литература только «близкая по ряду признаков к церковной»[19], видимо, окончательно запутавшись в собственных рассуждениях. Как же «Записки» игумена Оптиной Пустыни могут быть не церковной литературой, а только близкой ей по ряду признаков? Да и В.С.Вахрушев отводит игумену Феодосию «главное место» среди людей, причастных «непосредственно к православной церкви»[20].

Данный исследователь утверждал, что «Записки игумена Феодосия» были им проанализированы «еще в 90-е годы»[21]. Возможно, это и так, но книга «Балашов – уездный город», на которую как на доказательство своей правоты ссылался В.С.Вахрушев, вышла в свет в 1997 г.

Реалии же таковы, что в 1996 г. была опубликована статья В.В. Смотрова[22] «Игумен Оптиной Пустыни»[23], в которой довольно подробно анализируются те же самые «Записки».

В.С. Вахрушев, по-видимому, не знал об этой статье, о чем свидетельствует отсутствие на нее ссылки в книге «Балашов – уездный город». Нет ссылки на эту работу и в монографии «Большой, как солнце, Балашов…» (2007 г.).

В.С. Вахрушев почему-то не сослался в указанной выше монографии на свою статью ««Записки игумена Феодосия» как памятник духовной литературы Серебряного века», опубликованной в 1996 г. в сборнике статей «Актуальные проблемы филологии и ее преподавания»[24].

Надо полагать, это связано с тем, что в данном материале он лишь вскользь говорит об информации по истории Балашовского края, содержащейся в «Записках» Феодосия. В.В. Смотров же в своей статье «Игумен Оптиной пустыни» обстоятельно рассматривает именно эти сведения. Кроме того, статья В.В.Смотрова опубликована раньше, чем указанный выше материал В.С. Вахрушева[25]. И в этом смысле именно В.В. Смотров, а не В.С. Вахрушев в наше время первым использовал церковные жития как источник по истории Балашовского Прихоперья.

В творчестве В.С. Вахрушева можно отметить необычное для профессионального филолога догматическое отношение к термину «житие». Создается впечатление, что в понимании данного ученого это слово обязательно должно было означать только житие святого.

Однако факты говорят о другом. Например, В.О. Ключевский, создавший фундаментальное исследование «Древнерусские жития святых как исторический источник»[26], характеризуя «ближнего постельничего», а потом «дворецкого» царя Алексея Михайловича – Федора Михайловича Ртищева – писал, что «хорошо еще, что какой-то современник оставил нам небольшое житие Ртищева, похожее скорее на похвальное слово, чем на биографию, но с несколькими любопытными чертами жизни и характера этого «милостивого мужа», как его называет биограф»[27]. Заметим, что историк не заключает в кавычки слово житие.

То есть для крупного исследователя древнерусских житий, каковым был Ключевский, слово «житие» означало не только биографию святого (канонизированного церковью подвижника), но и биографию человека, в ряде случаев небезуспешно пытавшегося следовать заповедям христианства в своей жизни и государственной деятельности.

Вероятно, В.О. Ключевский, размышляя о жизни и деятельности Ртищева, давал понять читателю, что даже в условиях царского двора вполне можно было быть христианином, что «из нравственного запаса, почерпнутого Древней Русью из христианства, Ртищев воспитал в себе наиболее трудную и наиболее сродную древнерусскому человеку доблесть - смиренномудрие»[28].

Как известно, «Житие Федора Васильевича Ушакова» в 1789 г. написал А.Н. Радищев, в котором по отзыву Е.Р. Дашковой, имелись «выражения и мысли, опасные по тому времени»[29].

В.С. Вахрушев весьма неудачно попытался дезавуировать допущенную методологическую ошибку. Он писал: «ведь я детально сравниваю каноническое «Житие Феодосия Печерского» с «Записками игумена Феодосия», показываю сходство и различие между жанрами этих двух текстов»[30].

Однако суть ошибки В.С. Вахрушева не в том, что он сравнивал эти два исторических источника и находил в них какие-то различия, а в том, что он отказывал «Запискам игумена Феодосия» в статусе церковного жития, ошибочно считая, что таковым может быть только житие святого, т.е. биография канонизированного церковью подвижника.

На самом деле при изучении жития (биографии) того или иного деятеля церкви (со светских, академических позиций) не столь уж важно - канонизирован он или нет. Для исторической науки имеет значение, прежде всего, та информация, которая содержится в церковном житии, т.е. биографии, созданной внутри церкви. При этом термины «церковь», «деятель церкви» понимаются в широком смысле и не сводятся только к иерархическим, организационным отношениям.

Таким образом, В.С. Вахрушев предложил читателям весьма спорную трактовку понятия "церковное житие", игнорируя сложную и далеко не однозначную историю его формирования.

2. «Конструирование» исторических фактов в работах А.П. Новикова

Освещение истории Свято-Троицкого собора и пребывания Иоанна Кронштадтского на Балашовской земле в октябре 1895 г.

Из текста статьи кандидата философских наук А.П. Новикова "Пребывание Иоанна Кронштадтского на Балашовской земле"[31], видно, что автор не знал о том, что два придела, находившиеся в трапезной Свято-Троицкого собора, не прекращали функционировать на всем протяжении строительства нового трехпрестольного здания собора. Видимо, исследователь не обратил внимания на заголовок статьи, на которую ссылался, - "Освящение Соборного трехпрестольного храма в городе Балашове 5 октября 1895 года". После освящения этих трех престолов, соборная церковь из двухпрестольной превратилась в пятипрестольную. Вот почему А.П. Новиков (не зная всего этого) использовал словосочетание "новый Свято-Троицкий собор"[32], не уточняя - о какой части храма идет речь.

Отсюда происходит и другая его ошибка - уверенность в том, что Преосвященный Николай (Налимов) мог совершить Божественную литургию в сентябре 1894 г. в тогда еще не освященном новом здании Свято-Троицкого собора (то есть за год до реального освящения). Не без патетики он писал: "Это было первое архиерейское служение во вновь возведенном храме"[33].

На самом деле Преосвященный Николай совершал литургию в одном из приделов двухпрестольного (с 1879 г.) Свято-Троицкого собора. Судя по тексту статьи "Пребывание Преосвященнейшего Николая, епископа Саратовского и Царицынского в городе Балашове"[34], он служил литургию, скорее всего, в приделе во имя святителя Митрофания, Воронежского Чудотворца. Таким образом, А.П. Новиков, не имея каких-либо достоверных данных, указывавших бы на то, что владыка совершил литургию в сентябре 1894 г. в новой, неосвященной части Свято-Троицкого собора, "сконструировал" целый сюжет из местной церковной истории.

Кроме того, нет достоверных сведений о том, было ли окончательно достроено и "благоукрашено" новое здание в 1894 г. Скорее всего нет, иначе трудно понять, почему его не освятили именно в этом году. Аргументация, которую привел в своей статье А.П. Новиков (кратко она звучит так: "ожидали приезда Иоанна Кронштадтского в 1895 г.") не убедительна и не подкреплена ссылками на документы. В статье "Пребывание Преосвященнейшего Николая, епископа Саратовского и Царицынского в городе Балашове"(1894 г.), на которую ссылался А.П. Новиков, вообще нет никаких данных о переносе освящения нового здания.

Возможно, А.П. Новиков пользовался какими-то иными источниками, но в его статье об этом ничего не сказано. Однако, если данная версия переноса освящения нового здания на 1895 г. в связи с приездом о. Иоанна действительно существовала, то А.П. Новиков должен был проверить ее на достоверность.

Вполне может возникнуть вопрос: а не была ли эта версия кем-то специально запущена в информационное пространство тогдашнего Балашова, чтобы просто-напросто прикрыть сам факт незавершенности строительства нового трехпрестольного здания собора в 1894 году? Если это так, то каковы были реальные причины переноса освящения здания: финансовые, организационные, личностные?

Анализ вышеуказанной статьи, опубликованной в "Саратовских епархиальных ведомостях" в 1894 году, позволяет прийти к выводу и о том, что А.П. Новиков домыслил, "сконструировал" еще одно историческое событие, заявив, что в сентябре 1894 г. Преосвященный Николай приехал в Балашов, "дабы лично удостовериться в готовности Свято-Троицкого собора к освящению", что он "подробно ознакомился с результатами строительных и отделочных предметов в его ризнице и с важнейшей храмовой документацией"[35]. И этой информации в данной статье нет. Можно говорить о том, что А.П. Новиков использовал прием "декоративных ссылок". Таким способом автор, возможно, пытался создать видимость "научности" проведенного им исследования.

А.П. Новиков, говоря о значении освящения Троицкого собора, писал, не делая каких-либо ссылок на источник: "Три дня во вновь устроенном храме совершалось (так в тексте - Л.К.) торжественная архиерейская служба, три дня у балашовцев был светлый духовный праздник, в котором живое участие принимали преосвященный Николай и великий молитвенник на благо всех страждующих телесными и душевными недугами досточтимый протоиерей Иоанн Кронштадтский"[36].

Но ведь эти слова (с небольшими отличиями) впервые написал не А.П. Новиков, а безвестный автор, "очевидец", живший в конце XIX в. Приводим первозданный текст, который А.П. Новиков, видимо, чуть-чуть "подправил": "Три дня в этом новоосвященном храме совершалась торжественная Архиерейская божественная служба, три дня у балашовцев был духовный светлый праздник, в котором принимали живое участие дорогие нам гости – любимейший наш архипастырь Преосвященнейший Николай и досточтимый всею православной Русью о. Иоанн Сергиев"[37]. Как говорится, комментарии излишни.

В своей статье А.П. Новиков писал: "Город был полон слухами о случаях исцеления больных по его (о. Иоанна - Л.К.) молитвам"[38], но почему-то ничего не сообщил о реальном исцелении Иоанном Кронштадтским двух глухонемых юношей в имении графини Е.Л. Игнатьевой 6 октября 1895 г.

Стремление к произвольному «конструированию» истории пребывания Иоанна Кронштадтского на Балашовской земле четко прослеживается во фразе А.П. Новикова: "Протоиерей Иоанн ... 6 октября во второй половине дня отбыл в Балашов в имение графини Е.Л. Игнатьевой"[39]. Зададимся вопросом: как мог о. Иоанн "отбыть в Балашов в имение графини Е.Л. Игнатьевой", если это имение находилось в 13 верстах от Балашова?

Избирательность в изучении исторических фактов весьма характерна для "новиковской" методологии изучения локальной церковной истории. Например, он старательно обошел информацию источника о том, что о. Иоанн, будучи в экономии графини Е.Л. Игнатьевой, поблагодарил исправника, двух приставов и «всю полицию» за то, что они «охраняли его от народа, который мог задавить его». Ничего не сообщил А.П. Новиков о том, что из-за большого количества молящихся в Свято-Троицком соборе была «страшная духота и давка, вследствие чего народная масса волновалась из стороны в сторону, слышался глухой гул от движения массы и по местам сдержанные стоны просящих пощады".

То есть А.П. Новиков попытался сконструировать некую "лубочную", идиллическую картинку освящения храма, обходя, видимо, "неудобные", на его взгляд, сообщения дореволюционного официального церковного источника, каким был журнал "Саратовские епархиальные ведомости". Надо ли говорить о том, что подобные "исследовательские подходы" искажают дореволюционную церковную историю?[40]

Трактовка биографии монахини Сары (Ананьевской).

А.П. Новиков пишет о том, что вторая начальница Балашовской женской общины монахиня Сарра прожила более 60 лет[41], что вызывает сомнения, так как современник Сары священник Прокопий Разумов называет другую цифру – 58 лет[42].

Эти сомнения еще более усиливаются, когда обращаешь внимание на то, как доказывает свою правоту А.П. Новиков. Пытаясь заручиться архивными данными, он однако не раскрыл название документа, а привел только "глухую" ссылку на архивные фонд, опись и дело.

Такой подход к анализу архивных документов неоднократно критиковался и не может быть приемлемым в профессионально организованном исследовании. Нужно обязательно указывать название документа (в тексте статьи или в ссылке), чтобы читатель мог убедиться в уровне достоверности сообщаемых сведений. Ведь под "глухой" архивной ссылкой могут скрываться документы, достоверность которых весьма сомнительна (например, в архивах содержится много документов никем не подписанных, черновики докладов и справок и т.д.).

Совсем непонятно размещение А.П. Новиковым в своей статье фотографии женщины в монашеской одежде, которая якобы и есть монахиня Сарра[43]. Но если в случае с днем рождения Сарры он приводит "глухую", но все-таки архивную ссылку, которую можно проверить в тульском архиве, то с фотографией (якобы Сарры) ситуация "патовая" - никакой ссылки вообще нет.

То же самое можно сказать о тираде А.П. Новикова: "Отец и мать её были людьми глубоко верующими и богобоязненными – в воскресные дни вместе с детьми они непременно посещали богослужения в Благовещенском кафедральном соборе, а в доме их царила атмосфера полного согласия и доброжелательности. Именно в эти годы у Марии были заложены основы молитвенного строя ее души"[44]. И снова никаких ссылок.

"Бессылочный" подход к биографии монахини Сарры прослеживается при чтении доброй половины первой части статьи А.П. Новикова "Настоятельница Балашовской женской общины монахиня Сарра (1822 –1884)"[45]. О чем только не пишет автор: о театрах, храмах, которые якобы посещала Мария, и даже о ее чувствах и мыслях. Но вот откуда все это взял А.П. Новиков - узнать невозможно по той же причине - нет ссылок на документы и литературу. Налицо явное "конструирование" прошлого[46].

"Бессылочный" подход к биографии монахини Сарры четко прослеживается и в двух других частях выше указанной статьи А.П. Новикова. Так, он пишет: "Путешествия по святым местам, поклонение мощам угодников Божиих, общение с насельниками монастырей и паломниками – все это обогатило Марию новым духовным опытом и послужило прочным основанием для принятия окончательного решения посвятить дальнейшую жизнь свою служению Богу и Церкви"[47]. Неизвестно - на чем основан этот "благодушный" вывод.

А.П. Новиков пишет (опять не ссылаясь на какие-либо документы): "Сарра вновь стала хлопотать перед епархиальным начальством, и в январе 1884 г. получила архиерейское благословение на поездку в Санкт-Петербург. Она решила немедленно отправиться в столицу, чтобы предстать пред Св. Синодом и лично доложить о состоянии дел в вверенной ей обители... Отправившись в путь, Сарре удалось добраться лишь до Аткарска, где 25 января (6 февраля) 1884 г. с нею приключился сердечный приступ, от которого она вскоре, причастившись Св. Тайн, скончалась"[48].

Но ведь Сарра, как указывал в некрологе ее современник священник Прокопий Разумов, поехала не в Санкт-Петербург, а в Саратов, в епархиальное управление, с годичным отчетом о состоянии «экономической части общины». Она только планировала там получить благословение на поездку "в Москву и Санкт-Петербург"[49]. Кто теперь может сказать - получила бы она это благословение или нет? То есть А.П. Новиков снова "конструирует" историю, заявляя, что Сарра якобы заранее получила архиерейское благословение и поехала в столицу.

А.П. Новиков, сделав одну ссылку на некролог о. Прокопия[50], почему-то отказался от каких-либо комментариев, хотя трактовка биографии Сарры, предложенная о. Прокопием в официальных "Саратовских епархиальных ведомостях", весьма отличается от "новиковской".

А.П. Новиков называл монахиню Сарру настоятельницей Балашовской Покровской женской общины[51], что с научной точки зрения некорректно, так как православные женские общины, также как и женские богадельни, не были монастырями. Главное отличие женской общины от монастыря заключалось в том, что в общине, даже если она создавалась с разрешения церковных властей, не практиковались монашеские постриги, а ее члены не давали монашеских обетов. К концу XIX столетия правительство стало всемерно способствовать организации женских общин в целях благотворительности и миссионерства. В 1896 году в России было 156 женских общин[52].

Руководителей женских общин в России официально называли "начальницами" ("заведующими", "управляющими"), но не настоятельницами. Назначал их правящий архиерей. Причем начальница общины могла быть назначена из числа мирян, что в условиях официального православного монастыря второй половины XIX в. было немыслимо.

Первой начальницей Балашовской Покровской женской общины была крестьянка с. Терновки Балашовского уезда Екатерина Михайловна Муратова. Резолюцией саратовского епископа Иоанникия начальницей (но не настоятельницей) Дубовской женской общины была назначена рясофорная послушница Ярославского женского монастыря Виталия ("по принятии ея в Саратовскую Епархию")[53]. В 1872 г. Преосвященным Иоанникием второй начальницей Балашовской Покровской женской общины (а не настоятельницей, как утверждает А.П. Новиков[54]) была назначена монахиня Сарра (Ананьевская)[55].

Назначение же настоятельниц производилось Св. Синодом с возведением в сан игуменьи и вручением настоятельского жезла, что было повсеместной практикой. Так, монахиня Пановского Свято-Троицкого женского монастыря Сердобского уезда Арсения 14 марта 1905 г. была утверждена "в должности настоятельницы сего монастыря с возведением в сан игуменьи"[56]. Монахиня Троицкого Белогорского женского монастыря Царицынского уезда Еннафа 29 декабря 1914 г. была "утверждена в должности настоятельницы названного монастыря с возведением ее в сан игуменьи"[57].

Нужно особо подчеркнуть важную особенность монастыря по сравнению с женской общиной. Поступление в монастырь означало оставление мира и всех мирских отношений, монашествующий оставлял свой родной дом и семью и обретал новую семью – духовную. Основное служение монаха миру – молитва. Как правило, только в условиях монастыря возможно было прохождение его насельницами нескольких стадий монашества - инокиня, монахиня и схимонахиня. Монашествующие получали новое имя[58].

Оставление же монашества влекло за собой церковно-канонические последствия. "Человек, оставляющий монашество, - подчеркивает митрополит Саратовский и Вольский Лонгин, - нарушает обет, данный Самому Богу, и, как клятвопреступник, он лишается церковного общения, не может участвовать в таинствах, а значит, и вступать в церковный брак. В древности монахов, ушедших из монастыря, хоронили за оградой кладбища, как самоубийц"[59].

Все это не относилось к сестрам женской общины, т.к. они не являлись монашествующими, а сама община не являлась монастырем.

Кроме того, нужно учитывать еще два существенных исторических факта: 1) попытка монахини Сарры в 1874 г. преобразовать Покровскую женскую общину в монастырь не увенчалась успехом, 2) и лишь в октябре 1884 г. (уже после смерти монахини Сарры) Св. Синод учредил Балашовский Покровский женский общежительный монастырь. Именно с этого времени и начинается собственно история данного монастыря.

Деятельность женской общины в 1871-1884 гг. была своего рода предпосылкой образования Балашовского Покровского женского монастыря и хронологически относится к его предыстории. Вот почему А.П. Новиков ошибался, когда использовал термин "монастырь" применительно к 1882 году[60] (в то время существовала женская община).

А.П. Новиков неизвестно откуда взял сведения о том, что женская богадельня, предшественница женской общины, была основана в 1862 г. На самом деле она стала функционировать в 1860 г.[61] Исследователь почему-то монахиню Сарру называл "рясофорной монахиней"[62], хотя в дореволюционных женских монастырях "рясофорными" могли называть только определенную категорию послушниц[63].

В стремлении "подогнать" факты под заранее выработанную схему, А.П. Новиков иногда доходил до абсурда. Как можно было, например, монахиню Сарру называть "настоятельницей", когда в документе, который обнаружил сам же А.П. Новиков, говорилось о том, что Сарру назначили "начальницей" Балашовской Покровской женской общины?[64]

О строительстве монастырского Покровского собора.

А.П. Новиков в статье "Балашовский Покровский монастырь"[65] допускал ряд ошибок, передержек и умолчаний, касающихся строительства монастырского Покровского храма. Так, он не выявил мотивы, которыми руководствовалась игуменья Мария при строительстве новой церкви. Автор статьи не определил причину возведения храма в Балашове именно по образцу Казанского Воскресенского собора, вероятно, из-за недостаточного внимания к биографии Екатерины Мандрыки (в монашестве Мария).

Говоря о "непосредственном участии" епископа Павла (Вильчинского) в сооружении новой церкви и пристройки к ней, А.П. Новиков не ссылался на исторические источники, допуская тем самым простое домысливание.

А.П. Новиков описывал рассмотрение и утверждение проектов в Строительном отделении Саратовского губернского управления как бесконфликтный, чисто формальный процесс. На самом деле епархиальному архитектору А.М. Салько пришлось переделывать представленную документацию. Но и после этого были высказаны замечания и предложения. Таким образом, А.П. Новиков "спрямлял" ход исторических событий.

Кроме того, он не обратил внимание на чертеж пристройки к храму, а ведь по виду она представляла собой небольшую церковь. А.П. Новиков неточно цитирует документы. Например, он пишет о "рукодельных и художественных мастерских", но в документе говорится лишь об одной "живописной школе".

3. Политизация церковной истории и «декоративный» аппарат ссылок в книге В.И. Грабенко

В 2014 г. вышла в свет книга кандидата геолого-минералогических наук, автора 60-ти научных трудов, В.И. Грабенко "Романовский район и его история: региональная энциклопедия"[66]. Нужно отметить, что труд насыщен большой по объему информацией. Автор не один год по крупицам собирал факты из истории Романовского района Саратовской области. Но что настораживает?

Работа В.И. Грабенко политизирована.

В. И. Грабенко, кандидат наук, автор 60-ти научных трудов в разделе "От автора" с непонятной гордостью декларирует, что он в своем произведении "не делает выводов и не дает объяснений происходивших изменений и событий"[67].

Но так ли это на самом деле? Ответ отрицательный. Так, В.И. Грабенко в своем труде утверждает, что в 1905 г. "началась травля земских служащих, которую вело духовенство во главе с епископом Гермогеном"[68]. Но разве можно, спустя более ста лет, так однобоко, с устаревших позиций, интерпретировать исторические события революции 1905-1907 годов? И дело даже не только в том, что епископ Гермоген (Долганев) является священномучеником (хотя это само по себе очень важно), а в том, что В.И. Грабенко исторически неверно трактует роль духовенства в годы данной революции.

Позиция основной массы православного духовенства была глубоко патриотична. Духовенство, наряду с другими здравомыслящими людьми, всеми силами стремилось сохранить стабильность, мир и порядок в Государстве Российском, призывало решать назревшие проблемы мирно, с учетом сложившихся традиций. Почему В.И. Грабенко называет подобные действия "травлей"?

Как показали последующие годы, когда страна погрузилась в хаос гражданской войны 1918-1921 гг., патриотическая позиция большинства православного духовенства была единственно правильной, чего не скажешь о многих российских земских либералах, своей политической деятельностью в немалой степени способствовавших развалу страны.

Удивляет подход В.И. Грабенко к изложению материала о судьбе Православной Церкви после Октябрьской революции 1917 г. Как будто ничего особенного не произошло. После фразы "На 1917 г. в Большом Карае причт Троицкой церкви состоял: протоиерей - Ф. Космодемьянский, дьякон - Никанор Боголюбов, псаломщик - Иван Виноградов", В.И. Грабенко сразу переходит к событиям 1918 г. Вот что он пишет: "23 января 1918 года был издан декрет Совета Народных Комиссаров об отделении церкви от Государства и школы от церкви. Выполнение его шло медленно и не повсеместно"[69]. И больше никаких комментариев.

Нет ни слова о влиянии совершившейся Октябрьской революции 1917 г. на судьбы Церкви. Сообщается, что правительство издало декрет (закон), но, оказывается, он выполнялся "медленно и не повсеместно". Вот и все.

Нежелание В.И. Грабенко хотя бы кратко прокомментировать кардинальные перемены, которые произошли в России после октября 1917 года, можно понять так - установившаяся большевистская власть была вполне легитимна и обсуждать здесь, по сути, нечего.

Зачем, к примеру, будоражить сознание читателей рассказами о разгоне большевиками в начале января 1918 г. всенародно избранного Учредительного собрания, о расстрелах демонстраций в поддержку этого законного органа власти? Главное, обратить внимание читателей на декрет Совета Народных Комиссаров (СНК), который российские граждане должны были просто выполнять.

В этом же ключе в "энциклопедии" преподносится информация о массовом закрытии церквей. Скорее всего, В.И. Грабенко склонен объяснять эти события отдельными ошибками местных органов власти. Создается впечатление, что в его трактовке политика большевиков по отношению к Церкви, в целом, была обоснованной.

Читаем в книге: "Закрытие церквей без ведома Центральной власти - это козырь контрреволюции, восстанавливающий народные массы против революционного движения"[70]. Вероятно, это какая-то выписка из документа, но конкретной архивной ссылки нет и проверить достоверность сообщаемой информации невозможно. Но самое интересное заключается в том, что В.И. Грабенко снова никак не комментирует это утверждение, видимо, соглашаясь с авторами документа.

То есть в книге речь идет не о государственной антицерковной политике (как оно и было в реальности), а о происках неких "контрреволюционеров", и (как тогда говорили) о "перегибах на местах".

Получается, что никакой борьбы с Православием большевики вроде бы и не вели? Наоборот, В.И. Грабенко пишет (снова, видимо, соглашаясь с содержанием исторического документа), что "гражданам желающие веровать в религию и продолжать богослужению (так в тексте "энциклопедии" – Л.К), то им никто не имеет право запретить и тем более закрывать церковь..."[71].

Говоря о 30-х годах прошло века, В.И. Грабенко бесстрастно пишет: "...началось постепенное закрытие церквей"[72]. Но так можно писать о чем-то неизбежном, не зависящем от воли людей.

Констатируя сам факт закрытия храмов, автор книги снова ничего не пишет о причинах этих трагических событий. Но ведь опечатывались, передавались под зернохранилища не просто какие-то помещения, а православные святыни, которым в то время поклонялись тысячи и тысячи православных христиан.

Затем он снова констатирует: "В 1943 году отношение власти к церкви изменилось"[73]. Но какова была реальная политика до 1943 года - из книги узнать невозможно.

При чтении этого произведения трудно избавиться от впечатления, что В.И. Грабенко пытается обойти "острые углы" советской истории и представить массовое закрытие православных храмов как некий стихийный процесс. Вот почему автор неспешно и подробно рассказывает о том, как церкви "разбирались", "горели", "не достраивались" и что на их месте возводились полезные для населения объекты - школы, склады, дома культуры.

Вероятно, совсем неслучайно в книге отсутствует информация о борьбе верующих, которую они вели за сохранение православных храмов. Нет в книге и сведений о репрессиях в отношении священнослужителей и прихожан.

Неужели в одном взятом районе все было так гладко, мирно и тихо? Маловероятно. В филиале ГАСО в г. Балашове хранится масса архивных документов, подтверждающих наличие в 20-30-е годы упорной борьбы верующих за сохранение православных храмов на территории Балашовского края. Видимо, В.И. Грабенко "плохо" искал подобные свидетельства (хотя, судя по упоминаниям в тексте "энциклопедии", он вроде бы работал и в головном архиве (г. Саратов), имеющем большое хранилище исторических документов).

Но, возможно, В.И. Грабенко ошибочно трактует лишь церковную историю края? Нет, анализ книги говорит о том, что ее автор использует примерно те же подходы к изучению политической борьбы периода Гражданской войны. Например, можно ли в наше время использовать для характеристики участников Антоновского восстания (1920-1921 гг.) такие явно политизированные термины, как "бандиты", "банды", "банды Антонова", "антоновские банды"[74] без каких-либо специальных разъяснений и оговорок?

Подчеркнем, что компетентные исследователи давно пришли к выводу о том, что Антоновское восстание имело серьезные политические и социально-экономические причины - это было народное восстание, направленное прежде всего против жестокостей продразверстки и "красного" террора.

Так, в фундаментальном труде Института российской истории РАН "История России с древнейших времен до начала ХХI века" указывается, что "Разгоревшаяся осенью 1920-1921 гг. крестьянская война была не столько антисоветской, сколько антибольшевистской. В основе всех выступлений крестьян, развернувшихся на большой территории, лежало недовольство отношением правящей партии к крестьянству и тяжелыми последствиями политики "военного коммунизма"[75].

Политизированность взглядов В.И. Грабенко проявляется и в том, как он трактует причины террора по отношению к восставшим крестьянам. "Нестабильное положение в регионе требовало решительных мер"[76]. Вот и все. Основная же задача репрессивных органов заключалась в "уничтожении бандитизма, вылавливании контрреволюционеров и темных элементов"[77].

У автора "энциклопедии" не нашлось слов, чтобы дать оценку тем зверствам, которые чинили большевики по отношению к десяткам тысяч крестьян, не желавшим жить под их диктовку. Зато В.И. Грабенко не жалеет красок, чтобы вызвать у читателя благожелательное отношение к тем, кто воевал с крестьянством. "Молчаливыми свидетелями прошлого, - не без патетики пишет В.И. Грабенко, - стоят возвышающиеся по селам холмики братских могил, местами еще с обелисками, в которых покоятся первые бесстрашные борцы, отдавшие жизнь за мечту о будущей счастливой жизни своего народа"[78].

С другой стороны, руководитель крестьянского восстания А.С. Антонов изображается в "энциклопедии" сугубо с отрицательной стороны - имел "уголовное прошлое", был "террористом до революции"[79]. Такой же подход виден и по отношению к другим участникам восстания ("конокрад", "уголовное прошлое")[80]. Как будто среди большевиков и их временных союзников (левых эсеров, эсеров-максималистов), пришедших к власти, не было людей с "уголовным прошлым" и террористов с дореволюционным стажем. И будто бы эти люди, оказавшись у власти, не организовывали массового террора против мирного населения и не участвовали в многочисленных карательных операциях.

Автор подробно описывает зверства, которые совершали антоновцы ["жестокие пытки", "изуродованный труп Юхневича", "бандиты облили дом керосином и подожгли", "подвергли порке"[81]], но умалчивает о ставших ныне широко известных зверствах и самом настоящем массовом терроре большевиков. Последние использовали регулярные армейские подразделения для "оккупации" целых районов внутри страны в целях военного подавления восставших крестьян, не согласных с их политикой. Кроме того, большевики применяли позорную и массовую практику заложничества, производили массовые расстрелы мирного населения, не участвовавшего в боевых действиях[82].

В.И. Грабенко, вероятно, не учитывает того, что в гражданской войне не может быть героев, "бесстрашных борцов", гражданская война - это величайшая трагедия народа. Вот почему, анализируя события такой войны, нельзя возвеличивать, или принижать одну из противоборствующих сторон.

Разразившаяся в 1918 г. полномасштабная гражданская война, по сравнению с предыдущими событиями, имела уже свою логику - логику борьбы на уничтожение, войны всех против всех, когда человеческая жизнь ничего не стоила. В этой войне, если говорить о массовых проявлениях, процветали жестокость и бесчеловечность со стороны всех противоборствующих сторон (красных, белых, зеленых), что, конечно же, не исключало проявлений милосердия и сострадания, бескорыстной помощи нуждающимся со стороны Церкви, благотворительных организаций, отдельных благородных и честных людей.

«Декоративные» ссылки на источники.

Теперь рассмотрим "методические приемы" изучения местной церковной истории, которые использует В.И. Грабенко в своем труде. Так, автор утверждает, что его книга создана "на строго документальной основе"[83]. Но в другом месте своего произведения он заявляет, что книга отличается от научного исторического труда тем, что в ней не соблюдены некоторые формы написания и правила ссылок"[84]. Например, Виктор Иванович упоминает номера архивных фондов и дел, но почему-то решил не указывать листы (страницы) архивных дел.

Но ведь это "не некоторое", а очень серьезное нарушение требований к работам, претендующим на "строгую документальность". Причем, "строгая документальность" не может быть обеспечена вне научного подхода, иначе не будет никакой "строгой документальности".

Как же пытается оправдать это "нововведение" В.И. Грабенко? "Номера страниц опускаю, даю возможность желающим просмотреть все дело, так как в нем можно обнаружить дополнительный материал"[85], - пишет он.

Оказывается, В.И. Грабенко не указывает страницы архивного дела "не просто так", а для пользы читателя - пусть ищет, может быть, что-то и найдет... "дополнительно". А вот на какой странице архивного дела нашел информацию сам автор книги, выходит, читателю знать вовсе и необязательно. То есть В.И. Грабенко предлагает читателям поверить ему на слово, что его произведение написано "на строго документальной основе".

Думается, что все-таки это своего рода "логическая уловка", целью которой, можно предположить, является стремление завуалировать неуверенность автора в "строго документальной основе" книги.

И в самом деле, как практически можно убедиться в "строгой документальности" книги В.И. Грабенко, если ее автор не указывает листы архивного дела? Многие же дела, как известно, достигают нескольких сот и более листов. В.И. Грабенко же в одной ссылке часто указывает несколько архивных дел и также без указания страниц. Для чего и кому нужные такие "ссылки"? Могут ли они называться ссылками в общепринятом смысле? Скорее всего, нет.

Таким образом, В.И. Грабенко, сознательно обойдя одно из существенных требований к подготовке трудов "на строго документальной основе", может серьезно подорвать доверие к достоверности сообщаемых в "региональной энциклопедии" фактов.

Отсутствие ссылок (в общепринятом смысле) часто ставит автора книги в двусмысленное положение. Например, каким образом в текст «энциклопедии» могла попасть, прямо скажем, малограмотная фраза "... гражданам желающие веровать в религию и продолжать богослужению, то им никто не имеет право запретить и тем более закрывать церковь..."?[86]

Кто ее сочинил? Непонятно, т.к. отсутствует конкретная ссылка на первоисточник. Если это написал автор документа, то можно порассуждать о малограмотности первых представителей советской власти. Но может возникнуть и другой вопрос: не исказил ли при цитировании содержание документа автор книги, если да, то в какой степени? Более того, может возникнуть и такой вопрос: существует ли вообще этот документ?

Почему возникают подобные сомнения? Во-первых, как уже отмечалось выше, отсутствует ссылка в общепринятом смысле. Во-вторых, В.И. Грабенко никак не комментирует несуразности, которые содержатся в приведенной выше фразе[87].

Но может быть, это "нововведение" относится только к архивным делам? Вероятно, именно это и хотел сказать В.И. Грабенко, когда утверждал, что "В остальных случаях, приводя данные из других источников, даю их полную расшифровку"[88].

Однако анализ текста книги опровергает и этот тезис. Давая ссылки на те или иные труды, В.И. Грабенко во многих случаях также не указывает конкретные страницы[89].

Можно ли книгу В.И. Грабенко называть «региональной энциклопедией»?

Романовский район является частью Саратовского региона - субъекта Российской Федерации. История данного района может быть отнесена к местной (локальной), но отнюдь не к региональной истории. Наверное, правильнее было бы назвать данный труд локальной (или местной) энциклопедией. Сам автор, вероятно, понимая неубедительность термина "региональная энциклопедия", в других местах книги использует иные, более точные названия - "районная энциклопедия"[90], "краткая энциклопедия района"[91].

"Романовский район является частью Центрального Прихоперского региона"[92], - пишет В.И. Грабенко. Но при этом не удосуживается разъяснить - что он понимает под "Центральным Прихоперским регионом", каковы его границы и почему?

Одновременное же использование термина "региональный" по отношению к району Саратовской области и к Центральному Прихоперью неизбежно еще более запутывает ситуацию, создает неразрешимое противоречие. О чем энциклопедия - об истории района или целого региона? Если региона, то какого? Каковы его территориальные рамки? Почему тогда труд назван "Романовский район и его история"?

Когда святитель Лука начал работу над "Очерками гнойной хирургии"?

В.И. Грабенко утверждает, что святитель Лука (в миру В.Ф. Войно-Ясенецкий) начал работу над книгой "Очерки гнойной хирургии" "еще в Романовской больнице"[93] (с. Романовка Балашовского уезда, 1909-1910 гг.), что не соответствует действительности. На самом деле, как отмечал сам святитель, мысль о создании этого труда возникла у него "в конце пребывания в Переславле"[94]. В этом городе Валентин Феликсович, как известно, работал в 1910-1917 гг.[95] Таким образом, В.И. Грабенко «конструирует» церковную историю Романовского района.

4. «Конструирование» церковной истории в трудах С.К. Назаровой, Г.А. Самородовой и Т.В. Платоновой

В книге С.К. Назаровой "Утраченные и возрожденные святыни г. Балашова и Балашовского уезда" утверждается, что в дореволюционном Балашове функционировало шесть православных храмов[96]. Автор называет Михайло-Архангельскую, Свято-Троицкую соборную, Ильинскую, Покровскую, Успенскую (кладбищенскую) и Преображенскую церкви[97].

Однако С.К. Назарова почему-то не включает в этот список домовые храмы: при Балашовской тюрьме, два монастырских - настоятельский в честь Казанской иконы Божией Матери (освящен в 1889 г.) и при домике Преосвященного Павла - во имя иконы Божией Матери Скоропослушницы и св. муч. Параскевы (освящен в 1903 г.). Причем, домовая церковь при домике Преосвященного Павла была сохранена и после его смерти в 1908 году.

Кроме того, домовые церкви функционировали при Балашовском духовном училище (Александро-Невский храм) и при богадельне Успенской кладбищенской церкви (во имя свм. Агафии). В книге С.К. Назаровой нет ни слова об Иоанно-Предтеченской церкви, хотя такой храм существовал [122].

Вызывает сомнение датировка возведения ряда православных храмов г. Балашова. Так, С.К. Назарова пишет, что Михайло-Архангельская церковь была построена в 1768 г. Однако в «Саратовских епархиальных ведомостях» за 1895 г. указана другая дата – 1765 г.[98] Автор книги утверждает, что Ильинский храм «1849 года постройки»[99], в «Саратовских епархиальных ведомостях» указана иная дата - 1844 г.[100]

В публикации С.К. Назаровой много внимания уделено Свято-Троицкому собору[101]. Однако и здесь имеются спорные утверждения. Например, С.К. Назарова пишет о построении «однопрестольного» собора в 1820 году[102], хотя известно, что самое раннее здание Троицкой церкви построено в 1767 г. и освящено в 1768 г. Причем уже в это время церковь была двухпрестольной (престолы во имя Св. Троицы и во имя Архистратига Михаила). Из статьи Г.В. Еремина (1997 г.) известно, что в 1806 г. в Троицкой церкви действовали те же два престола[103].

С.К. Назарова пишет о соборе в период гонений на Церковь следующее: «Самый большой колокол при снятии сорвался и проломил потолок»[104]. При этом не сообщается источник данной информации. Однако в письме Балашовского горсовета от 15 марта 1932 г. говорится лишь о «небольшом повреждении крыши навеса над папертью церкви»[105].

8 апреля 1932 г. районный финансовый отдел информировал вышестоящий орган управления не только о снятии колоколов, но и о разборке «церковной ограды» и передаче данных материалов «на промстрой»[106]. С.К. Назарова с научной точки зрения неадекватно толкует содержание данного документа: «8 апреля 1932 г. все колокола с собора были сняты»[107]. На самом деле этой датой помечен сам документ, а колокола могли быть сняты и раньше.

В работе С.К. Назаровой говорится о том, что в 1900 г. была построена Успенская (кладбищенская) церковь. При этом она добавляет: «по другим данным» – в 1904 г.[108] Но почему-то автор книги не учел информацию, содержащуюся в «Саратовских епархиальных ведомостях». В этом авторитетном историческом источнике указывается, что данный храм был возведен не в 1900, а в 1858 г.[109]

В книге «Балашов. Улицы старого города: особняки и их обитатели» С.К. Назарова пишет, что Дмитрий Павлович Камский (строитель и ктитор Успенской церкви – Л.К.) и его супруга (Екатерина Ивановна – Л.К.) были убиты бандитами в 1905 г. [123] На самом деле, это трагическое событие произошло 4 мая 1906 года, их похоронили под алтарем левого придела Успенской церкви[110].

Говоря о строительстве нового здания Свято-Троицкого собора, Г.А. Самородова пишет: «Тогда задумали, не разрушая старый храм, к главному престолу Святой Троицы возвести дополнительно два алтаря»[111]. Но в упоминавшемся выше письме протоиерея Романа Левитского в Балашовскую земскую управу сообщалось, что Троицкий храм обветшал и был разобран ("ветхого и уже разобранного Собора в Балашове"[112]). Из письма Р. Левитского отнюдь не вытекает вывод о том, что новые два алтаря должны были пристроить к престолу Святой Троицы, оставшемуся от старого храма.

Автор письма подчеркивал только, что новый собор, возводившийся по "Высочайше утвержденному плану "кроме главного престола Святыя Троицы" будет иметь еще два алтаря[113]. То есть протоиерей Роман Левитский вел речь о возведени трех престолов в новом здании.

Для понимания истории закрытия, а потом и разрушениия Свято-Троицким собора, наряду с документами, важны и воспоминания старожилов, требующие, однако, внимательного и всестороннего изучения. В этом отношении представляют интерес воспоминания старожила Неудахина, хранящиеся в фондах Балашовского краеведческого музея[114].

Не совсем точный пересказ этого документа содержится в статье Г.А. Самородовой «Репрессированный храм»[115]. Так, автор статьи пишет: «По словам Неудахина коллектив Союза строительных рабочих, после долгих споров, вынес свое постановление - собор не ломать, а сохранить его как архитектурный памятник». На самом же деле Неудахин сообщает несколько иное: «Собор не ломать. Сохранить его как архитектурный паметник строительных рабочих». То есть автор записки речь ведет не об архитектурном памятнике вообще, а о памятнике, построенном местными строительными рабочими, в том числе его дедом и отцом. Таким образом, рабочие выступали против разрушения храма, построенного строителями-балашовцами.

Кроме того, Г.А. Самородова не точно называет фамилии некоторых рабочих: «Бессонов», а в записке – «Безсонов» (это разные фамилии). Г.А. Самородова пишет «Щербаков», но в записке эту фамилию можно прочитать и как «Щербачов». Анализ текста записки говорит о том, что Неудахин, как правило, букву «к» везде пишет примерно одинаково. В слове же «Щербачов» этой закономерности не наблюдается.

Вызывает возражение утверждение Г.А. Самородовой о том, что решения нескольких профсоюзов (указанных в записке Неудахина) имели большое значение - "Возможно, это и сохранило собор еще на несколько лет»[116].

Г.А. Самородова не учитывает того факта, что властям формально, путем подтасовок волеизъявления горожан, удалось набрать необходимое число голосов, позволявшее закрыть храм. То есть решения нескольких профсоюзов (указанных в записке Неудахина) решающего влияния на решение вопроса о закрытии собора в тот момент оказать не могли. В этот раз собор не был закрыт, скорее всего, из-за изменения политической ситуации в целом по стране.

Как указывалось выше, в 1932 г. властями была предпринята очередная попытка закрыть собор. С этой целью коллектив верующих был обвинен в неуплате налогов. Но верующие в лице своего представителя А. Тимонина доказали несостоятельность этого обвинения[117].

В этой связи вызывает возражение утверждение Г.А. Самородовой, высказанное ею в статье «Ни храма, ни дороги к нему?» (основанное на воспоминаниях старожила А.П. Рощепкина) о том, что в 1932 г. Свято-Троицкий храм был использован в качестве зернового склада.

Никакими документами этот вывод не подтверждается. Например, в списке незакрытых храмов г. Балашова, составленном 7 февраля 1932 года, числился и Свято-Троицкий собор[118]. Да и автор статьи приводит документальные свидетельства, датированные 1934 годом, о продолжении служения в Свято-Троицком соборе диакона Скафтымова Александра Алексеевича. Сам же диакон Александр Скафтымов сообщал, что начал служить в этом соборе в 1902 году[119], что соответствовало действительности. Все эти факты говорят о том, что собор в 1932 г. под зерновой склад властями не передавался.

Т.В. Платонова, рассуждая о Балашовском Покровском женском монастыре, без всякой проверки, воспроизводит в своей статье утверждения некоего Вытнова о том, что святые мощи великомучеников Ефимия, Игнатия и Акакия были «куплены» для Балашовской обители «у каких-то персидских монахов» на ярмарке в станице Урюпинской. Причем, это утверждение преподносится как некая «тайна игуменьи Марии»[120]. Кроме того, Т.В. Платонова без какого-либо обоснования называют 1866 год, как дату основания «женской обители»[121].

Таким образом, указанные авторы не всегда сопоставляют данные разных источников, не проводят историографического обзора имеющейся литературы, что и приводит к «конструированию» местной церковной истории.

©Кузеванов Леонид Иванович, кандидат исторических наук, доцент, 2016

Окончание статьи см. здесь.

Материал размещен с разрешения автора.

Вся информация, размещенная на данном сайте, предназначена только для чтения с экрана монитора и не подлежит дальнейшему воспроизведению и/или распространению в какой-либо форме, иначе как со специального письменного разрешения НЭИ "Российская историография" и автора. Все права защищены. Материал опубликован в книге: Кузеванов Л.И. Церковная история Балашовского края. М.: Перо, 2016.

| Дата размещения: 14.06.2017 |


Аннотации

» См. все аннотации

© НЭИ "Российская историография", 2017. Хостинг от uCoz.