Навигация

Главная страница

Библиография

Тематика публикаций:

» Историография
» Теория и методология истории
» История общественной мысли
» Церковная история
» Монографии, книги, брошюры

Историческая энциклопедия

Источники

Полезная информация

Выписки и комментарии

Критические заметки

Записки, письма, дневники

Биографии и воспоминания

Аннотации

Обратная связь

Поиск по сайту


Статьи

Главная » Статьи » Тематика » Историография

Захаров Вадим Михайлович и Захарова Татьяна Александровна о региональной истории: ошибки, спорные положения

Локально-исторические исследования призваны вводить в академический оборот ранее неизвестные материалы, изучение которых поможет вносить необходимые коррективы в концепции истории России, разработанные на основе изучения исторических источников преимущественно общероссийского масштаба.

В этом и заключается, по нашему мнению, одна из важнейших функций местных (локальных) исторических исследований [1].

К сожалению, современная отечественная историография недостаточно уделяет внимания анализу выходящих из печати локальных исторических работ, что не позволяет своевременно определять вклад местных авторов в изучение того или иного исторического периода.

Длительное отсутствие академической критики местных трудов создает в общественном сознании иллюзию «изученности» локальной истории. Формированию этой иллюзии способствуют претензии локальных исследователей на «научность», четко обозначившиеся в 90-е ХХ – нач. ХХI в.

Возникает проблема: местные исследователи истории России характеризуют свои труды периода 90-х годов ХХ – нач. ХХI в. как "научные", но насколько это утверждение соответствует действительности, каковы реальные черты локально-исторического знания, сформировавшегося в этот период?

Цель данного очерка – с позиций академизма подвергнуть методологическому и историографическому анализу ряд локальных работ, изданных кандидатами исторических наук В.М. Захаровым и Т.А. Захаровой.

Объект данного исследования – труды по местной российской истории, вышедшие в свет в 90-е годы ХХ – нач. ХХI в. Предмет исследования – локально-историческое знание, содержащееся в работах В.М. Захарова и Т.А. Захаровой этого периода.

Новизна данного очерка заключается в том, что впервые в литературе с позиций академизма исследуется локально-историческое знание, имеющееся в работах данных авторов.

1. Проблема достоверности сведений о Червленом Яре и реке Хопер

Захаров В.М. и Захарова Т.А. утверждают, что «в исторических документах довольно часто встречается и другое название нашей реки (р. Хопер – Л.К.) – Великая Ворона» и что первым «заменил название Великая Ворона на Хопер» митрополит Пимен, а «…Д.И. Иловайский нашел в местных летописях замечание о приходе половцев в 1155 году «в Рязань на Хопорт»». По мнению Захаровых, ««Хопер» в грамотах и летописях не река, а урочище…на нынешней реке Хопер, недалеко от ее устья» [2].

Характер этих утверждений позволяет предположить, что данные локальные исследователи не знакомы с монографией А.А. Шенникова «Червленый Яр. Исследование по истории и географии Среднего Подонья в XIV-XVI вв.», вышедшей в свет в издательстве «Наука» под эгидой Академии наук СССР в 1987 году.

Александр Александрович Шенников в первой главе своего труда указывал, что версия о существовании Червленого Яра в XII в. основана на сообщении Никоновской летописи под 1148 г. При очередной княжеской усобице князь Глеб Юрьевич пошел от Переяславля через Курск «к Резани, и быв во градех Черленаго Яру и на Велицей Вороне», пошел оттуда к Новгороду-Северскому. Под Великой Вороной «надо понимать, по мнению большинства исследователей, нынешнюю реку Ворону - приток Хопра, потому что, во-первых, других рек с подходящими названиями нет, а во-вторых… более поздние сообщения тоже связывают Червленый Яр с бассейном Хопра»[3], - обоснованно считал ученый.

А.А. Шенников приводит аргументы и других исследователей. Так, А. Н. Насонов обратил внимание на то, что в более ранних Лаврентьевской и Ипатьевской летописях при описании тех же событий нет упоминания о Червленом Яре и что трудно понять, зачем Глебу Юрьевичу могло понадобиться посещать местность, находящуюся очень далеко от района усобицы и, по-видимому, вообще за пределами восточнославянских княжеств XII в. Исследование А. Г. Кузьмина показало, что сообщение под 1148 г. относится к серии фальсификаций, попавших в Никоновскую летопись из какого-то не дошедшего до нас источника рязанского происхождения, возможно, из местной летописи. Все эти фальсификации имели одну цель: приписать Рязанскому княжеству территории, которые ему не принадлежали. «Очевидно, сообщение Никоновской летописи о Червленом Яре под 1148 г. следует считать недостоверным»,- подчеркивал А.А. Шенников (при этом он сделал существенную оговорку: «это не значит, что объект под таким названием не мог существовать в 1148 г., но доказывать его существование надо не с помощью сообщения Никоновской летописи, а как-то иначе»).

Как отмечал А.А. Шенников, из Никоновской летописи следует, что в 1155 г. «приходиша татарове в Рязань на Хапорть, и много зла сотвориша». По мнению автора монографии, под «Хапорть» тут можно понимать только Хопер - другого похожего названия ни «в Рязани», ни где-либо поблизости нет, а «упоминание о татарах более чем за полстолетия до появления монголов на Руси сразу выдает грубейшую фальсификацию, не говоря уже о том, что и этого сообщения, разумеется, тоже нет в более ранних летописях» [4].

Александр Александрович Шенников убедительно доказал, что тамбовский историк-краевед П. Н. Черменский (на работы которого ссылаются В.М. Захаров и Т.А. Захарова) ошибался, полагая, что Великая Ворона - это древнее название Хопра, а не нынешней Вороны. Черменский пытался подтвердить свою гипотезу тем, что Хопер дважды упомянут в летописях как место, где происходили битвы в 1155 и 1400 гг., а места битв, по его мнению, всегда именовались по поселениям, урочищам или иным практически точечным объектам, а не по названиям рек. Но такой закономерности не существует, т.к. известно много сражений, названных именно по рекам (например, в XIV в. в Восточной Европе – на Пьяне, на Воже, на Кундурче, на Ворскле и т.д.). Во-вторых, из двух упоминаемых П.Н. Черменским битв одна вымышленная, реконструированная по фальсифицированному сообщению Никоновоской летописи под 1155 г., а «во втором случае речь идет не о конкретной битве, а о военных действиях вообще в значительном районе» [5].

Пересказ Захаровым В.М. и Захаровой Т.А. известной информации о спорах между Рязанской и Сарской епархиями о Червленом Яре также ничего не доказывает, т.к. в упоминаемых этими историками источниках нет прямых сведений о том, что «Великая Ворона» - «первое» название Хопра. Еще большую путаницу вносят Захаров В.М. и Захарова Т.А., утверждая, что митрополит Пимен «первый заменил название Великая Ворона на Хопер…» [6] Из текста источника это отнюдь не вытекает и является «домысливанием».

Кроме того, Захаров В.М. и Захарова Т.А., по-видимому, не знакомы с непростой историей описания путешествия митрополита Пимена из Москвы в Константинополь. В противном случае они не стали бы писать, что «в 1389 году по Дону проехал (? – Л.К.) глава русской церкви митрополит Пимен, составивший (? – Л.К.) описание своего путешествия» [7].

А.А. Шенников подчеркивает, что в свите митрополита находился некий Игнатий, который вел путевой дневник. Пимен умер в том же (1389) году в Константинополе, а Игнатий остался в Византии и провел там несколько лет. Неизвестно, вернулся ли он на родину, но во всяком случае после 1405 г. его путевой дневник попал на Русь, где его кто-то использовал как основу для рукописной повести, известной под названиями «Хождение Пименово» или «Хождение Игнатия Смольнянина»[8].

Как и почти все памятники средневековой рукописной литературы, «Хождение Пименово» не дошло до нас в подлиннике, но сохранилось в нескольких позднейших списках, существенно отличающихся один от другого. Важная для воссоздания истории Червленого Яра первая часть повести содержит семь текстов, которые четко делятся на две редакции - краткую и пространную. А.А.Шенников доказал, что более достоверные сведения содержаться в краткой редакции [9].

Говоря о значении слова «Хопер» Захаров В.М. и Захарова Т.А. пишут, что «в «Толковом словаре живого великорусского языка» В.И. Даля указывается, что слово «Хопер» переводится с мордовского языка как «притон диких гусей» [10].

Такое цитирование нельзя признать корректным. Во-первых, в данном словаре приводится не одно, а два значения этого слова. Первое, основное значение – «копер, сваебойная баба». Второе значение (т.е. отделенное от первого, как пишет В.И. Даль, «поперечным отделом») «показывает иноречие, иносказательное, переносное, окольное значение слова». Кроме того, после слов «притон диких гусей» Даль поставил вопросительный знак. Сам автор словаря разъяснил в «Напутственном слове», что «вопросительный знак …поставлен у всех слов, которых правильность или даже сама бытность в том виде, как они написаны, сомнительны, или где толкование, объяснение рождало недоверчивость» [11]. То есть В.И. Даль считал второе значение слова «Хопер» сомнительным.

Так стоило ли Захарову В.М. и Захаровой Т.А. использовать это «сомнительное» значение для обоснования еще более сомнительной версии о том, что «… «Хопер» в грамотах и летописях не река, а урочище», а «урочище и могло служить стоянкой для диких гусей»? [12]

Таким образом, гипотеза о том, что в средневековых источниках речь идет не о реке Хопер, а об урочище с таким же названием – не доказана ни П. Н. Черменским, ни тем более В.М. Захаровым и Т.А.Захаровой и не может быть использована локальными исследователями в качестве неоспоримого факта.

Сомнительно утверждение Захарова В.М. и Захаровой Т.А. о том, что слово «Хопер» В.И. Даль относил к мордовскому языку. В словаре после этого слова стоит буква «м.», что указывает на мужской род, хотя в «Списке сокращений» обращается внимание на то, что эта буква может означать еще и слово «малый» [13]. Принадлежность того или иного слова к какому-либо языку обозначается в данном словаре так: «франц.» (французский), «греч.» (греческий), «чув.» (чувашский), «польск.» (польский) и т.д.

Вызывает возражение и другой тезис этих авторов - Червленый Яр – это «районы по берегам Среднего Дона» [14]. На самом деле, как обстоятельно показал А.А. Шенников (основываясь на предположении Д. Иловайского) название «Червленый Яр» относилось ко всему хоперско-донскому междуречью [15].

Утверждение Черменского о «запустении» Червленого Яра с середины XIV века основано на данных пространной редакции «Хождения Пименова», тогда как более достоверные сведения сообщаются в краткой редакции этого источника. В краткой редакции нет ни «градов красных», ни трехкратного повторения слова «пустыня», ни длинного перечня зверей и птиц. А.А. Шенников пишет, что «без упоминания о «градах красных» «пустыня» остается просто пустыней, но не означает «запустения», т.е. такого состояния, когда пустыне предшествовало какое-то население» [16].

В связи с этим утверждение Захарова В.М. и Захаровой Т.А. о том, что «во второй половине XIV столетия русское население, теснимое кочевниками Золотой Орды, покинуло Червленый Яр…» [17] является более чем спорным.

2.Проблема заселения Саратовского Прихоперья в трактовке В.М. Захарова

Захаров Вадим Михайлович, ссылаясь на работы членов Саратовской губернской ученой архивной комиссии (возникла в 1886 году), утверждает, что «появление постоянного населения в Балашовском уезде относится ко второй четверти XVIII века» [18].

Во-первых, не совсем корректно говорить о Балашовском уезде «во второй четверти XVIII века» - его тогда попросту не существовало, он возник в 1780 году [19].

Во-вторых, в опубликованном материале Захаров Вадим Михайлович не раскрывает содержание понятия «постоянное население». Почему жителей четырех населенных пунктов, возникших (как утверждается в статье) до 1721 года, нельзя отнести к постоянному населению? Какими научными критериями пользовался В.М.Захаров при разделении населения на «постоянное» и «непостоянное»?

Кстати, о четырех населенных пунктах (ссылаясь на труды того же А.А. Голомбиевского) писал Д.П. Госьков: «Однако, не исключено, что беглецы были первыми поселенцами Аркадака, Макарова, Боцманова и Колычева, возникших по архивным документам до 1721 года» [20].

В книге В.А.Осипова «Очерки истории Саратовского края. Конец XVI и XVII вв.» указывается еще на один населенный пункт - село Большой Карай, возникшее на территории будущего Балашовского уезда в 1695 году [21].

Кроме того, В.А. Осипов (ссылаясь на А.Н. Минха) подчеркивал, что в верховьях Хопра и Медведицы еще в середине XVI и первой половине XVII в. появились казачьи городки. Их население было значительным (по 200-300 чел. и более в каждом). Бежавшие из разных областей России оседали здесь и селились семьями. Изменились и занятия обитателей этих городков: многие занимались не только охотой, рыболовством, бортничеством, но и заводили «пашню» [22]. В весьма авторитетном «Казачьем словаре-справочнике» указывается, что хоперские казаки – это казаки, проживающие с древних лет вдоль реки Хопер [23].

А.А.Гордеев во 2-й части своего труда «История казаков» подчеркивал, что границы между землями донских казаков и московскими владениями проходили по рекам Хопер и Ворона [24]. В «Донских войсковых ведомостях» опубликована карта расселения казаков в 16-17 вв.[25] Из нее явствует, что территория будущего Балашовского уезда в то время была казачьей.

А.А. Шенников в монографии «Червленый Яр. Исследование по истории и географии Среднего Подонья в XIV-XVI вв.» указывал, что в хоперско-донском междуречье в золотоордынскую эпоху существовало объединение татарских, восточнославянских и, вероятно, мордовских территориальных общин без феодалов с военно-демократическим общинным управлением, подобное будущим казачьим обществам, получившее общее название «Червленый Яр»; это объединение существовало длительное время (конец XIII - не позже 1570-х гг.); червленоярский союз общин в течение примерно половины XVI века существовал самостоятельно, а затем, с приближением московских войск, превратился отчасти в хоперскую группу донских казаков, отчасти в группу «служилых людей»; «запустенья» юго-восточной Руси не было; при приближении узкой «пустой» полосы, создаваемой московскими войсками в процессе своего постепенного движения, старожильческое население частично оставалось на местах или лишь немного перемещалось и перегруппировывалось; зародышами русской части казачества были группы населения приречных лесных полос Червленого Яра; хоперские казаки - прямые наследники червленоярцев, между червленоярским союзом общин и хоперской группой донского казачества не было хронологического разрыва. А.А. Шенников особо подчеркнул, что после 1612 года группа казаков во главе с Григорием Черным имела «юрт» на Хопре много выше устья Вороны «близ нынешнего города Балашова» [26].

В связи этим небезосновательно звучит мнение В.И. Грабенко о наличии преемственной связи между казачьим поселением и будущим селом Большой Карай [27].

Как отмечает М.М. Елисеенко (2006 г.), к середине XVII в. в верховьях реки Хопер поселились городовые казаки и стрельцы из Тамбовского воеводства. Они приняли казацкое жизнеустройство, завели у себя казацкие порядки и стали известны под названием хоперских казаков. Служба их заключалась в охране южных и юго-восточных рубежей между Доном и Волгой от набегов крымских и кубанских татар, калмыков. С 1695 года хоперские казаки официально поступают на царскую службу в составе правительственных войск, участвующих в войне против турок, где они проявили себя при осаде и взятии в 1696 году крепости Азов. После Азовского похода хоперские казаки вернулись на прежнюю городовую службу [28].

Говоря о хоперских казаках, переселенных в Предкавказье Н.Н.Великая [29] отмечает их пестрый состав [донские и малороссийские казаки, однодворцы и государственные крестьяне, ссыльные поляки, крещеные закубанские горцы, а также такой достаточно редкий элемент, как выходцы из Ирана (персы)]. В районе исхода исследователями отмечено смешанное, чересполосное проживание русских и украинцев, разные антропологические типы населения. Здесь этнические процессы не были завершены, то есть прочное однородное этническое ядро так и не сложилось, не было единства материальной и духовной культуры. И на Кубани переселенцы сохранили русские и украинские фамилии, русские и украинские элементы в одежде, фольклоре, языке и пр. [30]

Таким образом, хоперских казаков, наряду с другими группами населения, по праву можно считать колонистами Саратовского Прихоперья. Очевидно, что на территории будущего Балашовского уезда постоянное («старожильческое») население появилось не со второй четверти XVIII века, как ошибочно считает В.М. Захаров, а гораздо раньше.

3.Освещение роли Саратовской губернской ученой архивной комиссии

Первая глава книги В.М.Захарова и Т.А. Захаровой «Саратовская ученая архивная комиссия (1886-1920)» называется «Изучение прошлого Саратовского Поволжья краеведами с конца XVIII столетия до середины 80-х годов XIX века». Сразу возникает вопрос – корректно ли было выделять целую главу с таким названием в книге, посвященной Саратовской губернской ученой архивной комиссии? Проблема, вынесенная в название этой главы слишком серьезна и самостоятельна, чтобы ее вот так искусственно, как это делают В.М.Захаров и Т.А.Захарова, «подверстывать» к разделам книги о Саратовской губернской ученой архивной комиссии (СУАК).

Прежде всего нужно учитывать, что СУАК была создана не краеведами, а вопреки им - саратовским губернатором А.А.Зубовым. «12 декабря 1886 года, - пишут сами авторы анализируемой книги, - он «пригласил к себе группу чиновников, намечаемых в члены архивной комиссии, и провозгласил ее создание…» [31]. Краеведы же хотели создать не СУАК, а историко-археологическое общество,[32] но не получили разрешения министра народного просвещения.

Первым председателем комиссии был вице-губернатор А.А.Тилло, вторым – губернский предводитель дворянства князь Л.Л.Голицын. И в дальнейшем члены СУАК рекрутировались «почти исключительно из дворянства и высших членов администрации». Подобная тенденция сохранилась до начала XX века [33].

В связи с этим по меньшей мере не исторично звучит утверждение Захарова и его соавтора о том, что «Саратовская ученая архивная комиссия возникла как результат развития историко-краеведческого движения, сложившегося в начале 30-х годов XIX века» [34].

А.С.Майорова права, утверждая, что «рассмотрение исторической традиции Саратовского региона… вплоть до создания ученой архивной комиссии, позволяет говорить о том, что изучение истории в Саратовском Поволжье никогда не было делом лишь частного интереса нескольких человек», что в изучении истории региона четко прослеживаются государственные интересы. «…Для того, чтобы управлять,- подчеркивает историк,- той или иной территорией, нужно знать ее особенности, характерные черты, а это знание тесно связано с познанием прошлого региона» [35].

Крупный исследователь истории губернских архивных комиссий России В.П.Макарихин указывал, что «инициатива создания губернских ученых архивных комиссий в России принадлежала известному археографу Н.В. Калачеву, который с 1877 года являлся директором императорского [36] Археологического института». Причем до 1912 года многочисленные губернские архивные комиссии находились в подчинении именного этого учреждения (затем были переданы под руководство императорского Русского исторического общества).

Не надо забывать, что Калачов был не только ученым, но и сенатором, управляющим Московским архивом министерства юстиции, т.е. государственным деятелем. Как показал В.П.Макарихин, главная цель Калачова, его комиссии по устройству архивов, а также министра внутренних дел Д.Толстого (сделавшего соответствующее заключение по проекту организации архивных комиссий) состояла отнюдь не в развитии историко-краеведческого движения, а в «сохранении архивных материалов, имеющих значение для науки…» Министр внутренних дел предлагал привлечь к этой работе «лиц с надлежащей научной подготовкой».

В циркулярном предложении министра губернаторам были разъяснены правила, на основании которых учреждались комиссии. В соответствии с этими правилами комиссии создавались «по взаимному соглашению» директора императорского Археологического института и губернатора. Губернатор являлся непременным попечителем ГУАК. Ежегодные отчеты о своей деятельности комиссии должны были направлять в Петербург в императорский Археологический институт. Институт информировал об их работе императорскую Академию наук. Но «права на исследовательскую работу и собственные научные выводы» положением «не предусматривались» [37].

Таким образом, СУАК, как и другие архивные комиссии, была создана по указанию «свыше» и в общегосударственных целях. В связи с этим не соответствует реальным фактам утверждение Захарова В.М. (со ссылкой на автореферат диссертации Т.А. Захаровой) о том, что Саратовская ученая архивная комиссия возникла «как небольшой кружок» [38]. Утверждая это, Захаров Вадим Михайлович демонстрирует недопонимание термина «кружок». В «Толковом словаре русского языка» С.И. Ожегова и Н.Ю. Шведовой этим словом обозначена «группа лиц с общими интересами, объединившихся для постоянных совместных занятий чем-нибудь». И приводятся примеры: «кружок танцев», «кружок пения», «драматический кружок», «шахматный кружок» и т.д.[39] Очевидно, что этот термин никак не подходит для характеристики Саратовской губернской ученой архивной комиссии.

Другое дело, что деятельности архивных комиссий не удалось придать (прежде всего, по финансовым причинам) подлинно профессиональный характер. Возникнув с разрешения правительственных кругов, они попали под значительное влияние «краеведов-энтузиастов». Как писал В.П.Макарихин, «представитель центра» профессор Д.Я. Самоквасов «склонен был обвинять комиссии в плохом выполнении архивных функций и даже в «повальном разрушении исторических архивов»» [40]. В 1904 году предлагалось вообще упразднить ГУАК [41].

Захаров В.М. и Захарова Т.А. не учитывают важности события, произошедшего в 1911 году. Николай II поручил императорскому Русскому историческому обществу на общем годичном собрании 18 марта этого года разработать меры, необходимые для сохранения местных архивных материалов и даже шире – принять участие в правильной постановке архивного дела в России.

24 апреля 1911 года общество избрало Особую комиссию, которой был придан правительственный статус. Ей поручалось «приведение в ясность положения местных правительственных архивов и находящихся в них исторических материалов и разработка мер к сохранению тех исторических документов, которые нуждаются в охране». В результате были выявлены нуждающиеся в средствах губернские архивы. Им немедленно было выделено по 2 тыс. рублей.

6-8 мая 1914 года в Петербурге в Ново-Михайловском дворце состоялся съезд представителей губернских архивов. В процессе его работы были обсуждены и утверждены меры, которые должны были привести к правильной постановке архивного дела в России. Эти меры включали решение финансовых, статусных, организационных, методологических и других вопросов.

В частности, все губернские комиссии были приняты под высочайшее покровительство, министру народного просвещения было внесено представление о необходимости установить всем губернским архивным комиссиям ежегодные пособия по 3 тыс. рублей «на наем помещений, на приглашение лиц для постоянных занятий и на опубликование наиболее важных из находящихся у них на хранении документов» [42].

Реализации этих мер помешала начавшаяся Первая мировая война. Но и в эти тяжелые годы вел. кн. Николай Михайлович постоянно ходатайствовал перед Николаем II о финансовых субсидиях наиболее бедствующим губернским архивам. Совершив летом 1916 года поездку по северным губерниям России, Николай Михайлович всюду интересовался состоянием местных архивов, работой ученых архивных комиссий, вникал в их проблемы и трудности и старался оказывать помощь [43].

То есть, государство накануне Первой мировой войны было озабочено состоянием архивного дела в стране и наметило меры по налаживанию деятельности архивных комиссий, взяв их под свое покровительство, приняв решение о выделении финансовых средств.

В.М.Захаров и Т.А.Захарова преувеличивают значение деятельности Саратовской ученой архивной комиссии, утверждая, что она «вела активную собирательскую, издательскую и просветительскую деятельность, значительно обогнав в этом направлении другие учреждения подобного рода»[44]. Каким образом авторы смогли прийти к такому выводу (выделен нами курсивом – Л.К.), не осуществив сравнительно-исторического анализа?

В монографии В.П. Макарихина «Губернские ученые архивные комиссии России» приведены статистические данные о публикаторской деятельности архивных комиссий. Эти данные свидетельствуют о том, например, что по числу изданий Саратовская ученая архивная комиссия находилась на девятом месте. Причем по этому важному показателю СУАК опередили более «молодые» по времени образования архивные комиссии – Нижегородская (1887), Таврическая (1887), Симбирская (1895), Владимирская (1898) и Вятская (1904) [45].

4. Историчны ли локальные работы В.М. Захарова и Т.А. Захаровой?

При подготовке рукописи к печати трудно избежать некоторых ошибок, неточностей. Но у ряда исследователей местной истории их наличие (можно предположить) - скорее правило, чем исключение, что говорит, по-видимому, о недооценке ими общенаучного принципа историзма.

Так, В.М. Захаров утверждает, что «…А.Н. Минх приводит доклад тамбовского воеводы Нарышкина, сообщавшего в 1605 г…» [46]

Но о каком тамбовском воеводе Нарышкине можно говорить в 1605 году, если только в 1636 г. стольнику Роману Боборыкину было поручено построить крепость близ переправы на р. Цна? В грамоте царя Михаила Федоровича предписывалось: «…на поле на реке Цна на усть речки Липовица поставить город Тонбов, а в нем устроить служилых всяких людей» [47].

Захаров В.М. считает, что Саратовское наместничество было создано в феврале 1784 года [48], хотя на самом деле оно было учреждено указом Екатерины Второй от 11 января 1780 года. С 1782 года в законодательных актах по отношению к Саратовскому наместничеству употребляется термин «губерния» [49].

Данный исследователь утверждает, что «наместничество (Саратовское – Л.К.) включало 11 округов или уездов, территория которых входила в состав Казанской и Астраханской губерний» [50]. Могли ли части Саратовского наместничества (с 1782 г. - Саратовской губернии) одновременно входить в состав других губерний? Реальна ли цифра «11 округов или уездов»? Ведь известно, что Саратовское наместничество планировалось разделить на 10 уездов, но в действительности было образовано девять – Саратовский, Вольский, Хвалынский, Кузнецкий, Петровский, Сердобский, Аткарский, Камышинский и Балашовский. Позднее был образован десятый уезд – Царицынский [51]. В другой работе В.М. Захаров и его соавтор вновь ошибочно утверждают, что «в 1780 году было создано Саратовское наместничество, включавшее десять уездов» [52].

Захаров В.М. в статье «Балашовский край в трудах Саратовской ученой архивной комиссии» на полном серьезе использует для своих обобщений данные о пугачевском восстании, почерпнутые, как он пишет, из «воспоминаний» А.М. Ченыкаева, которому в период восстания «было два года», но который «по рассказам няньки» «сумел запечатлеть некоторые эпизоды о пребывании пугачевцев в с. Турки» [53].

В.М.Захаров и Т.А.Захарова в материале «Историко-краеведческая деятельность А.Ф.Леопольдова» пишут: «А.Ф.Леопольдов не был оригинальным мыслителем-историком, сумевшим создать самостоятельную научную концепцию. Его исторические сочинения отличают описательный подход к рассматриваемым событиям, невысокий уровень анализа источников» [54]. «Но он был первым исследователем прошлого Саратовского края, высказал ряд оригинальных соображений и положил начало накоплению сведений по истории региона»,- пишут два кандидата исторических наукn [55].

Но ведь он не был «оригинальным мыслителем», допускал «описательный подход», «невысокий уровень анализа источников», «крайне отрицательно» (т.е. по меньшей мере, не научно) относился «ко всем антигосударственным выступлениям народных масс в Нижнем Поволжье», а «его гипотеза о времени и месте основания» Саратова «в конечном итоге была опровергнута».

В другой работе В.М. Захаров отмечал, что Леопольдов на саратовском материале старался «проиллюстрировать успехи внутренней политики Николая I», следуя известной исторической концепции графа Бенкендорфа – «Прошедшее России было удивительно, ее настоящее более, чем великолепно, что касается будущего, то оно выше всего, что может нарисовать себе самое смелое воображение». Кроме того, «первый исследователь» утверждал, что в «процветающей империи» и Саратовский край является самым процветающим регионом [56].

Все это говорит о том, что в познавательной деятельности Леопольдова четко прослеживаются и историческое невежество, и методологический обскурантизм, и откровенный краецентризм.

Нужно учитывать, что А.Ф. Леопольдов жил и «творил» (1800-1875) не в научном вакууме. В этот период публиковали свои работы такие историки, как Н.Н. Бантыш-Каменский (1788-1850), Т.Н. Грановский (1813-1855), М.Т. Каченовский (1775-1842), С.М. Соловьев (1820-1879), А.П. Щапов (1831-1876) и другие. Именно на этом научно-историческом фоне В.М.Захарову и нужно было давать итоговые оценки работам А.Ф. Леопольдова, ориентируясь прежде всего на реальные достижения в методологии и методике исторического исследования, живших тогда историков.

Вместо этого, В.М. Захаров и его соавтор называют Леопольдова «историком» [57], демонстрируя недопонимание сути этого термина («специалист по истории» [58]).

Таким образом, В.М. Захаров практически не анализирует содержание трудов членов СУАК с научных позиций.

Итак, анализ ряда локальных работ В.М. Захарова и Т.А. Захаровой исследуемого периода позволяет определить некоторые черты, содержащегося в них локально-исторического знания:

1.Краецентризм – преувеличение (а, значит, и искажение) роли региональных и локальных событий, заслуг местных деятелей.

2.Обзорография – простое перечисление (или элементарный пересказ) некоторых работ по теме исследования.

3.Неоправданное изолирование региональной истории от общенациональной, игнорирование сравнительно-исторического метода исследования. Это объясняется, прежде всего, слабым знанием историографии той или иной проблемы. Внешне это проявляется в обильном цитировании работ дореволюционных краеведов без серьезной попытки выяснить их реальный вклад в академическую историю.

4.Необоснованное отнесение к сообществу российских историков краеведов, не владевших в достаточной мере методикой исторического исследования (известной его современникам), сознательно политизировавших и искажавших местную и региональную историю из конъюнктурных соображений (А.Ф. Леопольдов).

5.Несколько хаотичное формирование понятий, отражающих случайные, наугад схваченные черты описываемых событий.

6.Иногда обобщения носят характер необоснованной догадки и не пригодны для дальнейшего развертывания и обсуждения.

7.Фактический материал не подвергается какому-либо методологическому контролю, если и анализируется, то, в основном, с позиций здравого смысла.

8.Отсутствие стремления к теоретическому осмыслению событий локальной истории.

В упоминаемых выше произведениях В.М. Захарова и Т.А. Захаровой абсолютизация единичного, локального, как формы «конструирования» прошлого, осуществлялась с помощью следующих приемов:

- придумывание хронологии, не соответствующей реально происходившим историческим событиям,

- использование заранее сконструированной схемы, наполняемой затем специально отобранным историческим материалом,

- подмена одних понятий – другими («архивная комиссия» - «кружок»), что неизбежно приводит к деформированию понятийного аппарата исследования в целом,

- повсеместное использование терминов в качестве самоочевидных (т.е. обнаруживается нежелание исследователей раскрывать их содержание).

Читать далее...

© НЭИ "Российская историография", историко-историографическое составление, 2012

См. монографию "История Балашовского края: проблемы методологии и историографии".

| Дата размещения: 13.06.2017 |


Аннотации

» См. все аннотации

© НЭИ "Российская историография", 2017. Хостинг от uCoz.